Вечерний Гондольер | Библиотека


Евгений Никитин


Стихотворения

 

  •  Мезон
  •  "Разлиты в электрическом дыму..."
  •  "Каждый год в день солнцеворота..."
  •  "Кольцевой вспотевшую баранку..."
  •  "Наши тени грубого помола..."
  •  "На кладбищах винила и кассет..."
  •  "Две собаки по метро кочевали..."
  •  чего нет в майкопе
  •  "Собственно, это мы..."
  •  "Рассеянный мой друг куда-то запропал..."
  •  "Думаю, что были на то приметы: мы упустили их, и теперь предметы..."

 


Мезон 

Который год я вижу тот же сон:
как осенью, на фабрике "Мезон",
какие-то творятся непонятки,
мелькают пиджаки и пятки
(как осенью, не той, что для живых, -
кладбищенской, прохладной и ленивой,
и, листвяной украшены лепниной,
все улицы в пижамах дождевых)…
Итак, "Мезон". Зачем он, доложи,
вмонтирован в ночные миражи,
исколотые синими огнями
измятые еловыми локтями?
Не в имени ли дело, господа?
Не в имени ли прячут города
и улицы, и фабрики-заводы
разгадку их таинственной природы?
Но нет: слова, слова... Который год
я создаю - гостеприимный крот -
для равного невидимые норы,
где запах свеч и глиняной земли,
и светляков проворных патрули,
куда не вхожи дураки и воры.
Они глядят на шумные слова -
им не проникнуть в сон. Они поймут едва
значение прозрачных перекличек
без пороха и спичек. 

Итак, "Мезон". Но почему "Мезон"?
Меж тем, зима неясная возникла
(читатель ждет уж рифму "Этельзон",
но это явно из другого цикла),
расплывчатая, как фонарный свет,
когда очки, заляпанные снегом,
прохожего лиловый силуэт
покажут в перевоплощеньи неком.
Кто близорук, тот знает и поймет
язык горящих светопаутинок,
из куртки мокрый выудит блокнот...
Другой пройдет и плюнет на ботинок.
Но ты молчи и всё мотай на ус -
снежинки неприкаянной укус,
рогатых зданий каменные лица.
Ларек, детсад, больница.
Вот кишиневский переулок, вот
внезапный ветхий дом, но без куриных ножек.
В таких домах живут. И потому живет
внутри семья отца и целых восемь кошек.
Ступеньки, сад, веранда. Мы вошли.
Прабабка справа. Слева нет прабабки.
Вот лестница в подвал. Позвольте, мотыли,
пожать вам оперные лапки.
В подвале тьма. Предвестники разлук -
бесформенные туши - чемоданы,
а дальше кухня. И гудят вокруг
воспоминаний тонкие мембраны.
Здесь иногда живу я по ночам,
перелетая из зимы московской,
сную то там, то сям, то там, то сям
в саду, в кладовке, в комнате отцовской.
Шаги, цветные пятна, голоса.
Виниловых пластинок паруса.
Куда плывем? В какие передряги?
Цепляют днище мертвые коряги.
В еловых волнах тонут небеса. 

    ..^..




*** 

Разлиты в электрическом дыму
железных листьев тонкие сюиты.
Похожие на маленьких муму
кассирши разноцветные сердиты.
Метро, в твоих раскидистых руках
тепло, как в продуктовом магазине,
где, со снастями юбок и рубах,
все тети, дяди, дети - на резине.
"Где ты купил зеленые очки?"
"На кольцевой у бабочки-скрипачки,
пиликавшей, как будто вопреки
царившей всюду океанской качке.
Нас вынесла огромная волна
и схлынула, но, верно, не людская:
так пафосная звездная война
выносит уцелевшего джедая,
так плот из прелых листьев и мацы
выносит верой крепкого раввина
туда, где объявляют мертвецы
и темных лиц натянута резина." 

    ..^..




*** 

Каждый год в день солнцеворота
город играет в прятки, город горит.
"Человек - это дождь, соленый от пота,"-
опустевший город мне говорит.
Человек - это дождь, это сумрак, прошитый быстрым
фонарным всплеском, это маленькая метель.
Это шаги по жухлым колодам листьев,
это снег готовит тебе постель.
Что-то, мелькнув, выцвело, истончилось
на заре, на закате, на траве босиком.
Что-то было, что-то не приключилось,
что-то по струнам улиц ведет смычком.
Эти следы - следы человека?
Эти тени, вмерзшие в лед витрин, -
человечьи? Чья это фонотека,
библиотека и картотека? Чей это аспирин?
"Человек - это дождь, соленый от пота,"-
опустевший город мне говорит.
Город пакует вещи, скоро время отлета,
город взлетает, город уже парит.
Человек - это дождь, это сумрак, прошитый быстрым
фонарным всплеском, это маленькая метель.
Это шаги по жухлым колодам листьев,
это снег готовит тебе постель. 

    ..^..




*** 

Кольцевой вспотевшую баранку
вывернув и вынув из гнезда,
к нам дела приходят спозаранку,
словно птицы или поезда.
Спят еще усталые игрушки,
спит земля в сияньи голубом,
вывешены души для просушки,
но отсюда кажутся бельем.
Между тем, делам не до прогулок -
в масках и с двустволками в зубах
обложили сонный переулок:
высунь нос, и вот уже - бабах.
Все же есть в них что-то очень птичье:
четкий профиль и гортанный крик,
птичий мозг (когда он есть в наличьи),
птичий неразборчивый язык.
Город просыпается и стонет,
ржавые суставы дребезжат.
Может быть, сегодня он не тронет
тех, кто убедительно визжат.
Дождь прошел, мы вышли из подъезда,
прислонясь к дверному косяку.
Не узнаешь из какого теста,
если будешь прыгать по щелчку.
Облака, как выжатые тряпки,
листья, словно лапки стариков.
Поименно всех заносят в папки,
тапки выдают и будь здоров. 

    ..^..




* * * 

Наши тени грубого помола
там, где золотая радиола
светится в холодном и сухом,
ягелем обросшая и мхом.
Телефон железный, как вояка -
кто же так его, какая бяка -
с раной в расковыренном боку.
Мол, плесни-ка, братец, кофейку.
Куклы и солдаты из пластмассы
делают магические пассы
в воздухе, как музыка, густом,
многоцветном, шахматном, лесном.
Нас никто не слышит и не видит,
не найдет, а, значит, не обидит,
словно эти шляпки под листом.
Слишком далеко сквозь бурелом. 

    ..^..




* * * 

На кладбищах винила и кассет
не сыщут нас совпис и кульпросвет:
любовью занимаясь по кустам,
мы никогда не ночевали там,
где с рушится с крахмалистых небес
не дождь, а молодой столярный лес,
где хрумкают, кромсая корнишон,
штабные ричардсон и грандисон,
где в уголке филолог и технарь
мокают в чашку каменный сухарь,
и мужественно курят малыши
с обширной биографией души.
А помните - зеленый дуб, и кот
прохожим предлагает антидот
от яда, пропитавшего сердца
людей, от дурака до мудреца,
и этот леший с тиной в бороде,
летящий по серебряной воде,
и на ветвях русалочьи тела,
и темная медвяная смола,
и отраженье лунного серпа...
Ищи нас там, коль знаешь, где тропа. 

    ..^..




*** 

Две собаки по метро кочевали.
Мы дневали там, они - ночевали.
В переходе их, видать, зачинали
под горячечное брень-трали-вали. 

Вот, казалось бы, какая безделка -
величали их не Белка и Стрелка:
величали их Чапаев и Петька,
хоть оно бы и понятней, заметь-ка. 

Впрочем, были это псы-ветераны,
сквозь подземные стальные бураны
прорывавшиеся с боем и лаем.
Никому такого не пожелаем. 

Где теперь они? К собачьей ли маме
улизнули, или в белом вигваме
с Линчем Дэвидом. Иль Костя Рупасов
числит их среди заоблачных асов? 

А бомжи и музыканты-мутанты,
нацепив иссиня-черные банты,
все играют в эти нарды и фанты,
исчезая, лишь очнутся куранты. 

    ..^..




чего нет в майкопе 

(Кириллу Анкудинову) 

Были б лица бледнее мела -
тело - тоже нежно и бело:
люди - гордые каравеллы...
Но в Майкопе нет моцареллы. 

Купит бабушка-одуванчик
адыгейский сыр, пармезанчик,
маскарпоне, чеддер и фета.
У нее такая диета. 

Сыроеды-пенсионеры,
хоть поэты, но маловеры,
говорят, мол, нет моцареллы,
всё иллюзии, да химеры. 

Листья жгут, и дымка витает.
Мемуары свои верстает
замдиректор майкопветснаба.
Он похож на мудрого краба. 

Смерч листвы, слепой и горелой.
Скоро станет родина - белой. 

    ..^..




*** 

Собственно, это мы.
Глаза у нас - как озёра
во время зимы. Зимы
на сердце гипнотизёра. 

Вижу себя таким,
хотя еще не хворает
листва. Кленовой - родным
и близким пока хватает. 

Отнесу на чердак
потрескавшийся рифмометр
соседский. Старый чудак
увидел Бога и помер. 

Близок тяжелый лед,
и мы заранее дышим,
словно рыбы. Полет
над асфальтом остывшим. 

    ..^..




* * * 

Рассеянный мой друг куда-то запропал.
Быть может, он ушел на юг вдоль теплых шпал,
грозу поцеловал и врос в ее завесу…
Проведаю-ка я московского повесу. 

Подъезд, мертвец-сосед, ступеньки, черный кот,
безмолвный и чужой. Похожая на грот
каморка. Желтый свет - кремлевской башни свечка,
в углу сидит паук, в кастрюле стынет гречка. 

Рассеянный мой друг не пишет, не звонит.
В берлоге - тишь и тьма; от холода знобит.
А на портрете он поигрывает тростью
и смотрит на меня с такой веселой злостью… 

На пальце у него воронка кольцевой,
за пазухой дневник ночует сетевой,
под кепкой - мятый рубль, а в ящике комода
осенняя листва - игральная колода. 

    ..^..




*** 

Думаю, что были на то приметы: мы упустили их, и теперь предметы
нас застают врасплох - в новостях молчали, а столы и стулья вокруг крепчали.
Мертвою ли водой, живою водою подняли их, и как они к водопою
добрались - только в электорате знают или в шестой палате.
Вот трещат суставы в нестройной пляске, вот сплелись они в похотливой ласке:
шифоньерки, шкафчики, табуретки - старики со скрипом, а малолетки -
словно только пробуя свои силы. Мы на них наставили бензопилы,
но недолго спали стальные вещи, их зубцы и дула, клинки и клещи.
Кто виноват, что делать? Мы виноваты, пациенты бедной шестой палаты?
Американцы, тайцы или масоны лишь натянув кальсоны жмут на клаксоны?
Делать-то что - в леса уходить, в пустыни? Плакать, молиться, ожидать благостыни?
Мы их создали, купили, мы их любили. Вот они поумнели и нас убили -
после смерти станем на них похожи: эти ужимки и восковые рожи.
Дай-ка себя ощупать, а все ли цело. Руки-ноги? Ухо не отлетело?
Кости еще верны; костыли, колеса - с ними, а вот доносится рев колосса:
это безумный неандерталец Петер ибн Зураб - это воет не стылый ветер,
это шагнул с уродливой черной шлюпки государь, готовясь к смертельной рубке.
Город охвачен каменною метелью, мелкой стеклянной и жестяной шрапнелью.
Спрячься и наблюдай, как скрестят антенны небоскребов шаткие манекены,
как сшибает птиц боевой сиреной чей-то мерс, давясь белоснежной пеной.

    ..^..

Высказаться?

© Евгений Никитин