Вечерний Гондольер | Библиотека


Олег Горшков


Стихотворения

 

  •  Перечитывая Мандельштама
  •  Deus ex machina
  •  Киношное
  •  С азов
  •  Апрельские вирши
  •  Бакалейный переулок
  •  Предместье
  •  Будет день
  •  Часовщик
  •  Осень Босха
  •  Пристань

 



Перечитывая Мандельштама 

«И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб»…
О. Мандельштам 

Не щадит, вещим щебетом горбит
оловянной зимы соловей –
ты вернулся в свой призрачный город,
он засел у тебя в голове
изнуряющей певчей двойчаткой, 
парной флейтой, зовущей взахлёб, 
и неведомый навык впечатан
в лёгким холодом схваченный лоб.
Будь неладна же эта наука,
но в строке размывается явь,
снова плавится олово звуков,
и по топкому времени вплавь
ты уходишь с позорной галеры –
дальше, больше, в неведенье, вглубь –
звукопряд, звуколов, легковерный,
одураченный тьмой звуколюб.
И спасёшься ли тем, что бормочешь
сам себе и зиме наизусть
неподкупные зябкие строчки?
Даже если и нет, ну и пусть –
ты вернулся, ты празднуешь встречу,
только всё нестерпимей горчат
междустрочия тающей речи,
не вмещенные в звукоряд... 

    ..^..




Deus ex machina 

1. 
На беззимье и зиму в себе соберу, 
пусть в её основание зыбкое ляжет - 
снег, чей ветреный слог не приглажен, 
сочиняющий набело город к утру; 
цепкий воздух, его населённая тьма 
с насекомыми запахов, птицами звуков, 
безъязыких, сквозящих в той тьме близорукой, 
с притаившимся зверем затишья, с ума 
и безумца готовым куда-то свести – 
в баснословное «дальше», «на нет», в непроглядный, 
неизбежный тростник послесмертья… и ладно б, 
знать, что ныне дойдешь, но такие пути, 
как известно, неисповедимы, не из 
тех, что ладно столбятся вспотевшими лбами 
в кураже и молитве, но под небесами 
небеса лишь мерещатся – только тянись, 
вылезай в эту зиму, доверившись ей, 
различив на снегу предрассветные всходы – 
это тянется в небо часовня природы, 
всё смешав в непреложном порядке вещей… 

2. 
… и тогда померещится жизнь, но уже 
это будет иной инфантерии лагерь – 
без исчисливших альфы с омегами алгебр 
и бессонных себе самому сторожей; 
это будет иной – невозвратный – поход 
по лазейкам змеистых, замедленных улиц – 
где бредут пехотинцы, от ветра сутулясь, 
будто бредя об участи прежних пехот – 
безымянных, безвестно пропавших; и там, 
где зима небывалой, тончайшей настройкой 
всех своих духовых, выдыхающих сроки 
и времен несмолкаемый трам-тара-рам, 
обещает сыграть, наконец, тишину, 
там, конечно, иная война приключится, 
и почувствуешь холод колючий в ключицах, 
и нельзя проиграть будет эту войну, 
как нельзя победить в ней, добравшись до дна 
тишины, неизвестной тоски, снегопада 
и внезапного бога… нельзя и не надо… 
и мерещатся – бог, снегопад, тишина… 
  

    ..^..




Киношное 

everybody out of the pool 


Кина как будто не было – за кадром 
остался воздух вспыхнувший, лишь снег – 
петитом титров, и скребется рядом 
звереныш тишины нездешней, не 
бежавший на ловца, но каждым вдохом 
тесней сжимавший лес вокруг ловца, 
и всё, чем жил, сплошной киношной хохмой 
привидится – строки, судьбы, лица 
не разобрать в смешной скороговорке 
запальчивых стихов, пыльцовых вер… 
И снег насущный пахнет хлебной коркой, 
покалывает музыкою сфер, 
сшивая уходящую натуру, 
влезая в рукава, за воротник… 
Всё ближе лес, и канет в нём наутро 
тот, кто какой-то детской воркотни 
ещё так полон, тот, кто неизбытой 
просвечен тишиной, как мир вокруг… 
И снег выводит набело петитом 
одну недостающую строку… 

    ..^..




С азов 

Постигая пространство и время с начал Евклида,
отлучаешься в эмпиреи, что новый Екклесиаст, 
но если спуститься с небес, становится очевидным –
время самое вещное изо всех хозяйств,
самое нераспаханное из данных тебе владений,
волами какой бы воли ты ни запряг свой плуг,
какими бы небывало чуткими львами бденья
ни сторожил мгновенья. Всё дальше – вглубь, 
в утробный покой ненасытных безмолвных нетей,
уходит июль – кочегар поднебесный, псарь
ищеек-ветров, взявших призрачный след столетий
по запаху лип, неуемный ночной звонарь,
созвавший на вече бессонных цикад, и что там
стрекочут они? Впрочем, стоит ли это знать,
если многие знания... что ж, доиграй по нотам
этот долгий июль, и услышишь: зима, зима,
и полозья саней вдруг запахнут гусиным салом –
подними же свой зад, напои же своих волов,
если чудится снег – значит, время зимы настало,
значит, время собрать угловатые камни слов,
чтоб учиться с азов у запечного демиурга
тем начальным слогам, что поются на все лады. 
А ищейки твои возвращаются вновь на круги
ускользающей жизни, запутавшей все следы… 

    ..^..




Апрельские вирши 

«Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман»…
А.С. Пушкин 


Пиит счастливым быть обязан, нелеп угрюмый демиург,
кто за него в блаженстве праздном гнать будет ямбами пургу?
Першит апрель в скворчиных глотках, льет свой творительный падеж –
вот голубь какает в охотку с небес на бронзовую плешь
певца скорбей обильной манной; вот старый хрыч, алкаш Вадим 
трезвонит мелочью карманной – и тёмен, неисповедим,
частит в нём колокол мясистый – болит, но эта боль сладка;
вот кот с очами содомита и вислым брюхом звон лакать
возлёг – изнеженный овидий, чей важный облик нарочит,
и в августейшем этом виде ars amatoria урчит –
вот где пленительного чувства игра, сводящая с ума, 
вот где здорового искусства нас возвышающая тьма,
и что с того, что дню – финита, и на похмелку ни рубля,
аж распирает грудь пиита билабиальный выдох «бля»,
что значит: счастлив, беспечален и, черт возьми, при этом трезв,
пусть дионисовским началом его грозит прикончить Зевс,
и вот уж стих попёр, зараза – в бессмертья круг, наверняка, 
но почему-то раз за разом опять сбивается строка,
как будто ей и нужно сбиться, как будто в муке родовой
апрель пыхтит, пытаясь сбыться, и всё не сбудется, и твой,
какой не вспомнить, день творенья вновь начинается с листа,
и жизни сущего мгновенья не достаёт, чтобы настать… 

    ..^..




Бакалейный переулок 

Евгению Коновалову 

Переулок бакалейный дышит пряным бородинским,
снега всюду по колено, и нельзя не породниться
с утром, с голубем чеканным, коченеющим на жести 
мерзлой крыши, с мальчуганом-ветром - он почти божествен
в одержимости летучей, в танце с ветошью подметной,
он неуловимо тютчев в полосующей наотмашь 
гибкой музыке, он сбивчив, нет в нём, путанике, страха -
важно только быть и сбыться – да, мальчишка тот не сахар,
тем тебе он и дороже, ты и ветер – поколенье,
двое вас, и бездорожье – всюду снега по колено,
двое вас, и всё прозрачней, всё незримей в ойкумене
зябкий март, и кто-то прячет переулок бакалейный
от досужих следопытов, бережет от перебранки
бражных правд, и не один ты в накренившейся времянке
жизни - это март отвесный, это с колоколом гулким
поделился ветер вестью в бакалейном переулке... 

    ..^..




Предместье 

Состарили бореи, заострили 
щербатый лик предместья на реке. 
Скребется жук тяжелой индустрии 
в безбожно обветшавшем коробке 
глухого городка, где горклой речи 
и времени карболовый раствор 
вселенную разъел – от чебуречной 
до черепичной церковки, от гор 
промышленного хлама до убогих, 
рванин-равнин раскисших пустырей – 
здесь сумрачное alter ego бога 
в природе ощущаешь всё острей. 
И кажется, что так верней и проще 
принять и объяснить свой непокой, 
сродниться с ним, но что-то смутно ропщет 
в пейзаже городка наперекор 
бореям, речи, времени, рогожным 
их сплетням, непреложным правдам их… 
И жизнь бежит мурашками по коже, 
и бог путей не ведает земных. 

    ..^..




Будет день 

Будет день – в дебрях сумерек долгих, стрекотавший пустое сверчок 
потеряет вдруг нить эпилога и замрет, и уронит смычок, 
в тишине пошатнется мгновенье, век и город меняя в лице, 
и в текучей твоей ойкумене вновь забрезжит далекая цель, 
отдалившись ещё, и не вычтешь ни единой из канувших дат, 
и пойдешь ты дворами привычных, ставших сплошь проходными, утрат 
в пустыри одиночеств насущных, где под сердце ветра полоснут, 
где становится проще и гуще тишины непреложная суть… 
«Пронеси её, Господи, мимо» – всё бормочешь ты, но за спиной 
дышит время почти нестерпимой, гефсиманской колодезной тьмой, 
и расходится, плавится ломкий, чуть державшийся, лёд забытья, 
да, беспамятство – это потемки, но потемки и память твоя, 
повтори же от Ноя доныне этот пройденный город с азов – 
подворотни гремучей гордыни, небоскребы обрушенных слов... 
и дыши на озябшие пальцы, занемевшие сумерки грей, 
став безвылазным постояльцем нескончаемых пустырей… 

    ..^..




Часовщик 

Снег пасхальный – блажь? обмолвка? 
время, сбитое в строфе? 
улыбается неловкий 
часовщик стихов и сфер… 
что-то в музыке качнулось, 
смолкло, вспять пошло, и вот 
утомленной дельтой улиц 
снег медлительный плывет, 
и чем больше – дольше – дальше, 
тем всё ближе, всё ясней 
вербной ветви слог легчайший, 
сон навеявший весне, 
всё слышней и безупречней 
сердцевинный непокой 
в расторопном просторечье 
слободских дворов, в скупой, 
болью выверенной правде 
часословных голосов… 
часовщик стихов не правит, 
замер маятник часов, 
и всё бредит, не стихая, 
чуткий колокол - по ком? 
сыплет, сыплет снег пасхальный – 
только снег да снег кругом… 

    ..^..




Осень Босха 

Мой отче научный... Яков Овсеич Мотовило'вкер,
демиург уголовно-процессуального права,
приехавший умирать к сыну – в провинцию, в Ярославль,
казалось, лишь чудом ступал по незримой проволоке
истончившейся напрочь жизни, но что-то его хранило,
помогало удерживать хрупкое равновесье –
может быть, одержимость жить придавала силы,
хотя, что там было окрест? – какие-то блики, взвеси,
уходящая осень впавшего в детство Босха –
дымчатые деревья, трава, чужие мглистые лица,
но кто-то торопится их запомнить, и весь лучится,
словно тот, любивший гулять по воде, как посуху…
Впрочем, мой демиург вышагивал как-то смешно, нелепо,
пришаркивая при ходьбе и прячась в свою сутулость
от назойливой толкотни, и такая сквозила утлость 
в той беглой свободе, и столько пыльцы и пепла
носилось над жертвенною листвой подожженных скверов,
что, казалось, небо вот-вот разверзнется гласом божьим,
а он шёл себе, невесом и лучист – ни костей, ни кожи,
полный детской своей воркотни, легкокрылой веры. 
Вот так бы идти вослед, быть смешным, неловким, 
но всё слышится голос сквозь толщу трёх поколений: 
- Откройте, Горшков, свой секрет грандиозной лени.
Незабвенный мой Яков Овсеич Мотовило'вкер… 

    ..^..




Пристань 

Ни шороха – что пустынь, эта пристань, 
где рыб и водомерок речь слышна, 
где, как в забытой лавке букиниста, 
старинная ютится тишина, 
кружимая вразнос листвой обвальной, 
осыпавшей фигурки рыбаков, 
здесь время не течёт ни вспять, ни вдаль, но 
пьет свет и тень вдоль сонных берегов. 
И разом провалившись в тихий омут, 
куда любым чертям заказан вход, 
жизнь сызнова листаешь, по-другому 
дышать и верить пробуя, и вот, 
вчитавшись в опрокинутое облако, 
вдруг обретаешь в шелесте воды 
предчувствие не то чтоб эпилога, 
скорей, чего-то вместо... Наводи, 
не медли, линзу осени прозрачной 
туда, где безрассудней и больней 
сплелись в тебе, сцепились, правду пряча, 
глаголы закорючками стеблей, 
солёной лебедой, травою сорной... 
Не прячь их, и не прячься сам от слов. 
Всё призрачней окрест, всё иллюзорней 
вода, листва, фигурки рыбаков… 

    ..^..

Высказаться?

© Олег Горшков