Вечерний Гондольер | Библиотека


авторы

http://poezia.ru  


«ЛИРОЛЕГО»

 

  •  АМИРАМ ГРИГОРОВ
  •  ЛЕОНИД МАЛКИН
  •  АЛЕКСАНДР КАБАНОВ
  •  ИГОРЬ ЦАРЕВ
  •  ИГОРЬ ЛУКШТ

 



АМИРАМ ГРИГОРОВ 

Полюби не меня 

Авигея, шепчи мне о водах жемчужных, идти мне 
В караванскую соль, где сентябрь до пыли растёрт 
И звучней беспросветное солнце и тени интимней 
Потаённей ветра, и теперь ничего не растёт 
Возле ладанных слов, не молчи, Авигея, верни мне 
Золочённых путей по пустыне протянутый шёлк 
Где циркадная рифма стихает в арабском верлибре 
Ave, Гея-земля, Авигея, откуда я шёл? 

Пропусти не меня в золочённые сени столиц 
Где к ночИ о брусчатку сиреневый ветер отточен 
Сердоликий туман, и говяжьи сердца вместо лиц 
У зыбучих архангелов ночи 

Не забудь обо мне в сентябре, что пропах имбирём 
У мелеющих в известь пяти водостоках игристых 
Мы с тобой никогда не живём, и чужих не берём 
Выходя на щелястую пристань 

Полюби не меня, столько есть очарованных стран 
Где цветные моря якорям разбивают оковы - 
Жизнестан, Смертистан, и незвучно стучит кабестан 
День прошёл, и не надо другого 

Как у нянек семи, всем семи небесам не родня 
Лишь смотритель маяк, скандинавский циклоп один-окий 
Сторожит каравельные пристани суднова дня - 
Барокамеры в стиле барокко 

    ..^..




ЛЕОНИД МАЛКИН 

Мелкий дождь по стеклу… 

Мелкий дождь по стеклу. 
Бездорожье. Весна. 
И летящие мимо перроны, 
где в подлесках бедует и стонет она 
по-осиньи да по-вороньи. 
Я люблю этот зычный гортанный мотив, 
тот, который без мелочных бредней, 
я готов умереть - так бессмертно красив 
грубый вид полосы этой средней, 
где нет силы и права на горсточку слов, 
где толмач - забулдыга с востока, 
мне напомнит уроки семитских основ 
самопально, угрюмо, жестоко. 
От того и отвечу ему невпопад, 
что глаза и душа близоруки... 
Если где-то живёт мой единственный брат, 
он за тридевять царств, на излуке... 
Там и стану я с ним говорить, чаевать. 
Берендейское счастье не вечно. 
Заскрипит ли уключина, скрипнет ли гать, 
затрещит ли кузнечик запечный, - 
всё пойму, всё приму, ничего не кляня, 
до последней травинки болотца. 
Слышно кто-то чужой погоняет коня 
и бездумно клянёт инородца... 

    ..^..


АЛЕКСАНДР КАБАНОВ 

* * * 

Вспоминаю, чему обучали меня 
в разведшколе инструкторы наши: 

Пастернак - рукопашному бою, отменным 
шифровальщиком – Хлебников был, Велимир, 
Мандельштам налегал на окопное дело 
и яды варганить учил нас, 
впрочем, и Ходасевич – отравителем слыл, 
но в последнее время 
занимался напалмом, кассетными бомбами, 
а в перерывах, пенсне протирая платком, 
говорил о зарине, замане, иприте 
и прочих убийственных газах. 
Мы любили его. 

Остальные инструкторы – были из тех, 
кто вернулся живым с предыдущих заданий: 
диверсанты из группы «Московское время», 
потрепанный «СМОГ», петербургские киллеры… 
Помню, Бродский, молчанию нас обучал 
и линейкою бил по рукам, повторяя: 
«Не завидуйте тем, кто учился стрельбе у Гомера…» 

И теперь, вспоминая, инструкторов славных, 
парашют раскрывая над сонной и черной землею, 
я вопрос обращаю к себе: почему в разведшколе 
нет инструкторов-женщин? 
Наверное, баб обучают диверсиям – бабы. 

Вот и ветер свистит, прижимая к щербатому рту 
два прокуренных пальца, 
вот блестят подо мной, 
но, еще не разборчивы буквы, 
это русский толковый словарь в переплете из кожи 
всех погибших поэтов на этой чудесной войне. 

    ..^..




ИГОРЬ ЦАРЕВ 

Пёс 

Мой сосед - не фраер, имеет Лексус 
и пьет Шабли, 
У него в квартире на стенке подлинник 
Пикассо. 
Но вчера, сучок, своего же пса 
кипятком облил, 
Потому что тот помочиться вздумал 
на колесо. 

Я отбил беднягу, сменил ошейник и 
верь - не верь, 
Пес лежит теперь на моей постели 
и лижет бок, 
На меня рычит и тоскливым глазом 
глядит на дверь, 
Потому что я для него никто, 
а хозяин - Бог. 

Ты прости нас, Господи, мы не ведаем, 
что творим. 
На душе ненастно, как после собственных 
похорон. 
Полыхает дымным рекламным заревом 
Третий Рим, 
И соседа выжигу, как нарочно, 
зовут Нерон. 

А ведь был Мироном, но имя в паспорте 
подскоблил, 
И летает в Ниццу, как VIP-персона, 
и в Хургаду. 
У него есть банк, где старушки держат 
свои рубли - 
В самый раз мотаться по заграницам 
сто раз в году. 

Пес уснул, устав дожидаться «бога», 
но мне не рад. 
Подлечу страдальца и на охоту 
возьму в тайгу. 
Мы еще подружимся, мы похожи, 
мой бедный брат, 
У меня ведь тоже свой Бог, и тоже 
саднит в боку. 

    ..^..




ИГОРЬ ЛУКШТ 

Кузница 

Замёрзший старый пруд. Метёлки камышей 
бессонно шелестят над спящими снегами, 
бранчливо ворошит шишиговый пергамент 
мышкующий в глуши студёный зимовей. 
Над краем горемык - гортанный враний крик… 
От стылых полыней, кромлённых рыбарями, 
протоптана тропа до кузницы моей, 
чей сумрачный хребет слоистый дым обрамил. 

Тори привычный путь, снежинами шурша, 
влекись, душа моя, к зимующей храмине. 
Пусть зверь с косым зрачком загривный клок щетинит, 
и петли на дверях скрипучестью грешат, 
пусть угольный божок повычернил порог – 
толкни входную дверь…В зияющих глубинах 
мерцают в полумгле – печь, охристо-рыжа, 
и блёкнущий витраж оконной крестовины. 

Мятущихся теней и шорохов полна, 
багряных шелушин и запахов плавильных, 
волшбы и ремесла дремучая бродильня 
ждёт звона молотков в дремоте полусна. 
И розовой волной, дрожащей и густой, 
над грубым верстаком, где шабер и напильник, 
где челюсти тисов - восходит пелена, 
кузнечный жар течёт в свету паникадильном. 

Он, патину воды дыханьем возмутив, 
в лохани пробудил зеркальное дрожанье, 
как сахар заискрил, ликуя ль, ворожа ли, 
точильных жерновов угрюмый абразив. 
Волненье расточив, жар вышел из печи, 
окрасил ячеи метизных гнездований, 
скользнул по стеллажам червонными ужами, 
зубил и бородков бока искровенив. 

Ворчанье сквозняков да утвари долдонь - 
покой разворошён сезонною заботой… 
Цветные лоскуты колебля над шамотом, 
камлает и бубнит шаманистый огонь 
под грай воздушных струй … В горнило ветродуй 
давленье подаёт, забыв про сон и отдых, - 
качает в магистраль небесные пустоты 
невидимых мехов хрипатая гармонь. 

А в угольной лузге, в пурпурном пироге 
колеблется желе тяжёлого железа, 
ярится и дрожит в уколах алых лезвий, 
покорных козням струй и грозной кочерге… 
Но входит бог – кузнец, по прозвищу Скворец, 
о чьих больших руках в ночи кувалды грезят, 
булыжинами глаз, серьёзный и тверезый, 
оценивает цвет каленья в очаге. 

Поводит головой до лепета хрящей, 
морщинит плотный лоб с косой полоской сажи 
и мощно ворошит букет стальных клещей, 
чьих губ изгиб ему - весьма немаловажен. 
Ну, с богом! 
Жаркий ком, губастыми несом, 
В пейзаже мастерской вершит полёт лебяжий. 
Занозистым словцом подручных будоража, 
Слепящий чертит шлейф весёлый чародей. 

Умелец! С детства он подковы рисовал… 
На том конце дуги, изысканно-лекальной, 
блестящий, с рябиной от чмоканья кувалд - 
их ждёт калёный лоб двурогой наковальни. 
Кузнец берёт ручник – первосозданья миг – 
легко кладёт удар, как слово на скрижаль, и 
в ответ ему гремлю c оттяжкою кинжальной… 
“Подручный, не зевай!”… Кимвальной меди гвалт - 

что козий бубенец иль звяканье колец 
пред басом громовым “малышки мариванны”, 
как ласково зовёт кувалду мой кузнец 
за песенность души и говор нежеманный. 
Сдержи слезу скупую – два молота воркуют: 
“Дай-ка, Маня! – На-ка, Ваня! - Дай-ка, Маня! - На-ка, Ваня! - 
Жарче, золотце, целуй! – Приударь, жених, желанный, 
сладим чадо, наконец!” 

О, тайны ремесла! Счастливый тот словарь - 
гладилка, рог, шперак, протяжка ли, подсечка… 
Пусть водка, глад, бунтарь, пусть разорён алтарь – 
два молота гудят, как колокол на вече. 
Дурны ль твои цари – твори, кузнец, твори! 
Сквозь техногенный век, кровавый, быстротечный, 
над родиной твоей и ныне, как и встарь, 
гимн тщанию плывёт над сонмами наречий, 

над грустью деревень и смогом городов… 
В ответ, как эхо, звон: узорные ограды, 
ворота, фонари, ажуры флюгеров, 
и косы, и плуги, и тихие лампады - 
благодарят тебя за милость бытия… 
Кузнец основу гнёт и завитком нарядит: 
крестьянская ль кровать, лоза ли для гербов - 
рождаются в огне и грохоте, и чаде… 

Задымленный шатёр над печью горновой 
копчёною ноздрёй с гудением смычковым 
вытягивает гарь на воздух слюдяной. 
Дым клубами валит пуховых чепуховин - 
всё выше к облакам, к небесным янтарям… 
Внизу, в глухих снегах – плывут облатки кровель… 
Но слышно сквозь ветра, сквозь шёпот ледяной 
дыхание эпох – не спит усердный коваль… 

Обузданных стихий угрозный говорок 
бодрит Царя ремёсел – творит весёлый бог! 

    ..^..

Высказаться?

© авторы