Вечерний Гондольер | Библиотека
авторы
Ратьер
•  Александр Шапиро
•  Забава
•  Леди Мурка
•  Артем Тасалов
•  Олег Горшков
•  Влияний Шигзпир
•  Упадочный Дед
•  Борис Панкин
•  Юлия Бондалетова
•  Сергей Городенский
•  Юлиана К.
•  Елена Тверская
•  Иоганн Пантакратов
Александр Шапиро
Овидий I,5

AY

Она прекрасна, как смотреть на небо
сквозь стрелы темных сосен. Как цветок
за занавеской кажется цветком
на занавеске, если занавеску
просвечивает солнце. Прибежит
нежданная, младенчески прижмется
щекой, еще соленою от пляжа,
и растерявшийся обрюзгший смысл
обидится и удалится в угол,
за призрак платья. И настанет вечер,
когда застенчивые скрипачи
доигрывают солнечное танго,
и голуби глотают сладкий ворк,
и сказочка прочитана ребенку.


***

Ты долго колупаешься впотьмах,
выбрасывая кукол из чулана.
Ты с женщиной играешь в поддавки,
бросаешься за поездом вдогонку.

Отстаиваешь право быть любым
как право быть собою. Это любо,
но и бесплодно, будто ты -толпа,
спрессованная в духоте вагона.

А ведь казалось бы, куда верней
освободиться от своей свободы,
заговорить на сути языка.

Теперь уже не поезд - самолет.
Мы ловко зацепляемся за небо,
и под крылом Швейцария висит.


Забава
***

в тасованной колоде
все короли на взводе
Червовый как напастью
сжигает тело страстью,
казенным барахлом
Трефовый полнит дом,
Бубновый мнет купюру
за щедрую натуру,
да, только мне с приветом
упал король валетом
на сердце, а не в ноги
в любовной путь дороге,
и в пиковой печали
шестерки промолчали


Леди Мурка
***

В белом мороке тумана-
Жеребя и лошадь
Заколдованное поле
Можно черпать ложкой

Поднимается играя
Бога злато око
В одуванчиковом рае
Мне не одиноко

Мне наплачут травы –павы
Полные сандалии
Побежать да не вернуться
В эти чудо дали

Побежать да не бежится
Ноги онемели
Драгоценная зегзица
Дремлет в колыбели


Артем Тасалов
***

Как же так случилось?
Кончилась земля…
Вечность просочилась
В щели корабля.

Кончились вопросы,
Разорён уют…
Спят мои матросы,
Песен не поют.

Тонем или таем
Искоркой в ночи…
Господи, yes I'am,
Господи, молчи!


Олег Горшков
гончарное

Кате Кавериной


Затёкшим от молчания, чужим,
внезапно отворенным болью горлом
идут стихи насущные… Чем жить? –
задашь вопрос и выдохнешь – не горем,
свет выевшим, не горькой за помин
всего, что, сбывшись, стало безымянно…
пути неисчислимы, и по ним
блуждает бог с фонариком карманным,
вращая сферы, словно кубари,
впадая от игры в гончарный трепет…
Чем жить? – проговори, проговори,
лишь не приговори себя при этом
нечаянным «зачем», вложив в ответ
всю околичность мудрости гремучей,
давай о чём-то личном – вот в траве
стрекочет утро – круг уже раскручен,
не обратить, вот ветер – книгочей,
блажной листатель библий тополиных,
вслед за тобой нашёптывает – чем?..
И вновь молчит, замешивая глины
и костный пепел вымерших эпох,
мир замышляя каждый миг с начала,
беспечный демиург, заблудший бог,
гончар печальный…


***

Так осень возвращается, разъяв
тебя и всё, что есть в тебе живого,
на стебли рыжевато-серых трав
со всем их муравьиным и сверчковым,
редеющим насельничеством, на
тенета паутинные в чердачно-
чуланной тьме, связавшей времена
в забвенье – там, бессмертной молью трачен,
пылится бог покинутых вещей, –
на пузырьки шипучки аспиринной,
на шелест листьев, дух горячих щей,
на каждый малый выдох ветра в спину
бегущей жизни… Скверам скоро тлеть
непостижимо праздно и беспечно,
и всё, что существует на земле,
вновь обретет телесность человечью,
и будешь ты рассеян – не в одном,
во всех своих двенадцати коленах,
став хлебом причащенья и вином –
как существо и сущность, часть вселенной
и целое её, – в какой бы там
ты ни был образован воздух, запах…
И ветер, размешав осенний хлам,
вновь сотворит сполна тебя из праха.


***

Проснувшись, бросишь беглый взгляд в окно –
свет дрогнет, как на фреске Боттичелли,
и ты замрёшь, лишь виснет долу челюсть
да сквозь фрамугу льется тонким льном
на тело воздух – ветреный, весенний.
Всё царственней подробности двора -
ленивые, со скрипом, карусели,
луж приглушённый блеск et cetera…
С заутрени весь ветхий флот во двор
вернулся – сплошь скрипучие старушки.
Чего же легче – причащенным душам
вновь по душам затеять разговор.
Внезапный флирт чумного пуделька
с неясной масти сукой в лысых пятнах,
и тот ведь схожим кажется слегка
с репризой Мейнингенского театра.
Светящаяся пыль поверх ковров
кружит, искрится - зрелище субботы.
Домохозяйки, может, за работой,
а может, за магической игрой –
синкопы извлекают. У пивной,
поблизости, веселия флюиды,
античный праздник - Мартовские Иды,
гул Палатина, гомон озорной.
Там завсегдатай всю рассмотрит суть
вещей - до их крупы краеугольной,
там не поймешь, базарят ли, глаголют
пророчески, пока не пуст сосуд
с амброзией, разбавленной на треть
румяной, полногрудой, ушлой Машей…
Глядишь в окно, и белый день все краше.
Не больно жить. Не страшно умереть…

Но в некий миг, неведомо какой,
холодное предчувствие нахлынет,
и вторишь – есть лишь воля и покой,
есть блик и блик в мерцающей картине.
И тот же двор, и это же окно,
но время умещается в пространство,
вобрав его в себя. Стихает пьянство
там, у пивной, и мерзостно оно.
Последний наполняется баллон,
обкладывает трехэтажным Маша
своих клиентов, сумрачных и страшных,
друг другу начищающих ебло.
Беседа по душам, верней, с душком
не угасает, теплясь еле-еле
там, где с утра Христа заради сели
старушки посудачить шепотком.
Завеса пыли, сбитая с ковров,
погаснув, оседает в поры, в лужи,
в подол весны, и, став опять ненужной,
как этот двор среди других дворов,
с тоской собака лает в пустоту,
хвостом сгоняя ранних мух с проплешин,
скрежещут карусели – безутешен
тяжелый скрежет, слышный за версту…
И ощущаешь вновь, в который раз,
условность всякой зримости и сути –
они лишь образ, что навеян лютней
внутри тебя, их куцый парафраз…


Влияний Шигзпир
САНЭТЫ ВЛИЯНИЯ ШИГЗПИРА

№ I

Забудь мене – я больше не мужик,
Нэ мачо, нэ самэц и нэ любовник.
Забудь мене, шоб в корне я постиг
Коровье откровение на бойнях.

И еслив мене задница ваще –
То задница мене без вариантов.
Вчерась форсил при шпаге и плаще –
А ноне на помойке средь мигрантов.

Забудь мене – а то наоборот:
Начнёшь жалеть и всякое такое…
Короче, в сердце чувство оживёт –
И тут начнётся самое плохое.

Не напрягайся – я уж как-нибудь.
Я не понтуюсь: говорю – забудь.

№ II

Твой зад крутой напоминает мрамор,
И мухинскою бронзой светит грудь.
Сам купидон командует: пора, мол,
В конце концов, с ней делать что-нибудь.

Но что и как? В башке твоей интриги,
Родимый офис, симка на трубе…
Что лучшее в Венере Каллипиге?
Ответ простой: всё то же, что в тебе.

Динаму крутишь, милая? О-кей же:
И я пущу дешёвые понты!
…Не видел я, как тянут ножку гейши –
Но думаю, что именно как ты.

Уносит нас любовь в иные сферы.
Первёрт, не обоняй трусов Венеры!


Упадочный Дед
***

Гляжу на тёплую вечернюю толпу,
Лелея замысел прибиться, примешаться
К её пивному безразличному теплу.
Пытаюсь искренне… но, кажется, – ни шанса.

Играет музыка, и в ноздри пух летит,
Крепчает градус горячительного транса…
Присяду в гуще – и никто не отличит,
Не ткнёт перстом, не облажает новобранца.

Верх равнодушия – но в нём и суть родства.
Никто не бьёт по воробьям: не те калибры.
Трава газонная, центральная трава
Мне шепчет «листьями» гламурные верлибры.

Но всё напрасно… что за шёпот за спиной?
Смешок невежливый – не в мой ли огородик?
Не гуща пёстрая отторгнет, Боже ж мой,
Нет – самого же заколбасит, заюродит.

Плывут мадамы, предъявляя буфера
Не больно нужные: с тобой иные сроки,
Увы, не лучшие… но бьют, как и вчера,
Большого города беспроводные токи.

Центр мегаполиса поваплен, аки гроб,
Но кто ты есть – глаголет в лоб, без обиняка.
«Мне пахнет облаком, мне надо в небоскрёб!»
Спеши, спеши: тебя там ждут, поди, бедняга.


***

Добрейшая! Ты думаешь – я жив?
Попробуй, что ж… старайся… может – стоит.
Исполнен гуманизма твой порыв,
Но аз – как тот несмазанный андроид.

Ещё чуть-чуть – и всё у нас пойдёт:
Весну таят и высохшие мощи!
Пусть общий наш пикантный анекдот
Пропишется затейливей и проще.

Такой пустяк – а как раскрасил день!
На грусть мою post coitum – не сетуй.
Слышь – воробьи щебечут похабень,
Созвучную моей печали светлой?

Не убегай, забывши про укол, –
Исполни свою миссию исправно:
Душа моя воспряла, как сокол, –
Ан тело еле двигалось недавно.

Что смерть? Она придёт, как лучший друг…
Но ты юна для разговоров оных!
Запомни лишь объятья дряблых рук
Крутого мачо в старческих кальсонах…

Что ж – упорхнула… снова я один…
Остались мне политика и хвори
Да след любви поверх моих перин…
Memento mori, дед, memento mori.


ОТПОВЕДЬ № 81-прим

Жизнь бьёт ключом в реале, наяву,
Любовников на травку гонит лето –
А я, меняя облики, живу
В загаженных трущобах Интернета.

Парю орланом с жертвою в когтях,
Бреду коровой с боталом на вые…
Но портят виртуальный мне оттяг
Дешёвые засранцы сетевые.

Один тут самозваный альгвасил –
Не будем называть имён незвучных –
Мне даве измывался и грозил
В постах своих, безграмотных и скучных.

На дупу хитреца найдётся винт –
И можешь, «друг», всерьёз и без возврата
Упрятать в свой анальный лабиринт
Твой инструмент allegro moderato.

Пред истиной нимало не греша,
Реку: кому-то хамство выйдет боком!
Ступай в свой блог, пропащая душа, –
И там резвись в безлюдье одиноком!


***

Я когда-то был главный редактор,
До того – «золотое перо»,
Но эпоха взревела, как трактор,
И завыла, как поезд метро.

И дебилу понятны причины,
Почему разогнали нас вдруг:
Ох, не нравились боссам мужчины –
Норовили отбиться от рук.

Этот «пьёт», этот «стар», этот дерзок –
Все, короче, умны чересчур;
На места их резоннее, дескать,
Взять послушных старательных дур.

Ты прикинь, мой случайный попутчик,
Ситуацию в целом возьми:
Миллионы безграмотных сучек
Повалили в издательства, в СМИ.

Эрудиции в смысле убоги –
Ан проворны зато о-ё-ёй
Их условные «длинные ноги»
Под реально пустой головой.

Еле свяжут два слова по-русски,
А понтов – выше крыши, друзья,
И такое несут, трясогузки,
Что не вспомнить их маму нельзя.

С орфографией даже проблема,
Прут ошибки из каждой строки…
Но любимая вечная тема:
«Ах, не те, мол, пошли мужики»!

Все газеты, каналы, журналы –
Всё паршивки свели до нуля.
…Мракобесье, попса, сериалы,
Кухня, мода… «эротика», бля!

А недавно по телику вижу
Диалог журналисток простой:
«Чем вы, девушка, жили в Париже?»
«Я работала тама звездой!»

Та же хрень – с переводческой школой,
Сплошь инъязовки гонят эрзац:
Детективчик купил недешёвый –
По три раза читаю абзац.

С доброй рифмою «дура – культура»
Я пытался народ вразумлять,
Но нарвался на стену «гламура»…
Что ж такое «гламур», вашу мать?!

…Есть и умные бабы на свете,
Иногда их берут даже в штат –
Но, чтоб тётки не дёргались эти,
И придумано слово «формат».

…В прошлом веки давали дрозда мы
Коллективом сплочённым, пардон.
Ах, какие же в нём были дамы –
Не сравнишь с ними Катю Гордон!

Если где и случалося блядство –
Бескорыстен был бабский мотив,
И предметом желаний являлся
Не начальник, а весь коллектив!

…Гаснут свечи, окончен молебен,
Вся судьба моя втоптана в грязь,
Невостребован и непотребен,
Пью, в мигающий телик вперясь.

Погубили нас всех недоучки –
Что ж я, сирый, поделать могу?
Хорошо хоть, дочуркам и внучке
В их редакциях платят деньгу!

Знать, не зря заставлял их читать я:
Книга – в левой, а в правой – ремень,
Отнимал непристойные платья,
Проверял дневники каждый день.

Где ж ты, юность, «эпоха застоя»,
Где ж ты, время, гудящее «баммм»?
Наливайте мне двести, я – стоя,
За прекрасных, ети иху, дам!


Борис Панкин
***

сделавши харакири не плачут по
испорченному костюму кишкам наружу
недочитанному роману эдгара по
(рюноско акутагавы эдогавы рэмпо)
недослушанной композиции в стиле фьюжн

сделавши харакири глядишь вперед
заново просветленный как вечный ленин
видишь это вселенная вспорола себе живот
и из этой распахнутой ножевой
ласково приближаются чьи-то тени

2002, 25.05.2008


Юлия Бондалетова
Н.В.С.

Мне жаль не того, что было,
Мне жаль того, что не будет.
Собак увозят на мыло,
мечты уходят на убыль,

У девочки шар улетает,
и проблесковым красным
в небе звёздочкой тает,
не ярко и не опасно.

А по щербатому полу,
хрустя рассыпанным грифелем,
в небо уходят клоуны,
гася за собой софиты…

Теряется всё построчно,
теряется всё побуквенно…
а девочка – твоя дочка,
а клоуны - тобой куплены…


***

Нет никого над нами – мы одни,
Нас остужает только бесконечность.
На совести истлели угольки,
Свернулся творог – путь тебе не Млечный.
Подогревал горенье невзначай,
Звал девочек и мальчиков на чай,
Но одиночество не прорывало круга –
Ведь мир заполнен был, он был таким супругим.

***

В дверь стучат – я не открою,
Потому, что жаль себя,
Потому, что это горе
Просочилось втихаря.
Я никто, меня здесь нету,
Я прошу тебя – умолкни..
Ты же видишь – я раздета,
Ты же горе,
Я же волки.


Сергей Городенский
***

Ты уйдешь – грустить не буду.
Просто сердце заболит.
Ты - весенняя простуда,
Я – сопливый инвалид.
Я лежу на верхней полке
И скучаю ни о ком.
Ты уйдешь в зеленый полдень
Без трусов и босиком.
О своей судьбе печалясь,
Паровоз взревет трубой.
Мы с тобою не встречались,
Не знакомы мы с тобой.
В час душевного затишья,
У вселенной на виду
Ты, конечно, возвратишься.
Скажешь «Здра…»
А я уйду.


КАК БЫ

Я вырастаю из друзей.
Сдаю их образы в музей.
Сдаю в ломбарды каждым летом
Их мысли, скальпы и скелеты.
За просто так, за пятачок,
Как бы за донорский значок.
Иду по срубленной аллее,
В которой пни, да пни белеют.
Иду сквозь призраков конвой -
Как бы один.
Как бы живой.


***

Ко мне приходит ангел несмышленый,
Роняя капли снега на постель.
Молчит, молчит, безжалостно влюбленный
В меня, в себя, в декабрьскую метель.
Забейся в угол, мнимая усталость,
Кичливый опыт мужа и отца.
Все, что у жизни для меня осталось –
Тепло холодных перьев у лица.


Юлиана К.
***

Намекнут и не раз и не два,
снова эту поставят пластинку,
снова эту покажут картинку.
Для чего? Я всегда не права.
Это знание крепче гранита,
дверь не та, дом не тот, год не тот,
обижает чужая обида,
пуще собственной режет и жжёт.
Всё не в яблочко, всё понарошку,
ах, гостиница, временный кров.
Набираю в пригоршни морошку,
собираю берёзовых дров,
чтоб в бессмысленных этих заботах
скоротать затянувшийся век,
чтоб не слышать как в наши ворота
снова входит чужой человек.


***

Через плечо не заглядывай,
в затылок мне не дыши,
не улещай, не скрадывай,
тихой моей души.
Капканами не обкладывай,
не расставляй силков,
манок к губам не прикладывай,
не трать понапрасну слов.
Я провалю экзамены,
я не пою с листа,
предметна и осязаема
вокруг меня пустота.
Первая или сотая,
не посмотрю назад,
сама, своею охотою
идя за тобою в ад.

***

К любимым не ходят в гости,
объедков не подбирают,
их дерево - на погосте
и хата их вечно с краю.
Накрашенный рот приблизив,
так чтобы всё понятно,
берут их как трактор в лизинг
и возвращают обратно
с большим процентом износа,
пока звучит Травиата,
проколотые колёса
и свинченный карбюратор.
Не женское это дело,
влюбляться с первого раза,
но по иному тело
не сохранить от сглаза.
И вот идешь, колядуя,
под окнами, завывая,
пока тебя, молодую,
не вычислит хата с краю.
Тогда захлопают створки,
затопают сапогами,
в Венеции и Нью-Йорке,
в Париже и Амстердаме.


***

Ты меня, миленький, не грузи,
злыми татарами не грози,
не подноси к изголовью крест,
бог не выдаст, свинья не съест.
Я домовита не по годам,
всё что могу, так и быть, отдам.
Больше этого не проси,
много вас бегает по Руси.
Мне не надо твоей души,
даром на зеркало не дыши.
Глаза закрою, и всё, хорош.
Ты мне сейчас и такой сойдёшь.


***

А я девушка простая,
дураками прирастаю.
И живут они за мной,
как за каменной стеной.
Воду греют, мясо жарят,
в арифметике не шарят,
всё по кругу носятся,
да на волю просятся.
Вот и ты, расти, теки,
не ломай статистики.
Стоит бычок, качается,
а стена кончается.


Елена Тверская
***

Теплый воздух висит в окне, как сквозная штора.
Кто сказал: повторимо все? тот и жди повтора.
Не сравнимо ничто ни с чем, и неповторимо,
Только снимки мелькают, что память мотает мимо.

Только целятся мимо меня эти фотоснимки,
Города, друзья и родня - смайлики в обнимку.
Никого удержать не смочь, клича поголовно.
Время кровно, как сын или дочь, и как речь условно.

Как сравнить, повторить, хотя бы одно мгновенье,
Лиц и света, тепла и тела соединенье,
Как на снимке, запечатлеть контуры, узоры?..
Летний ветер вздохнет в ответ, и откинет шторы.


Поломалось

Только поставишь коронку на сломанный зуб,
Починишь каблук или другую какую малость,
Только подумаешь про себя – ловок, неглуп, -
Глядь - а оно опять поломалось.

Это достает, но когда осядет злость,
Вдруг посмотришь на жизнь – на то, что от нее осталось,
Да и спросишь себя: а вечное, кому оно, на зуб, сдалось?
Ни пожалеть, ни вздохнуть: кончилось, поломалось!..


***

“если что на свете жалко”
       А.П.Цветков


По весне вода да небо
От воды – туман и жалость
Неба хочется как хлеба
Но оно вверху осталось

Как его ни добывали
Как ни подсыпали крошки
Как ему ни подставляли
Мы раскрытые ладошки

Но не дело птицелова
Птичьи повторять повадки
Вот оно - пустое снова,
И с тобой играет в прятки

Пусть теперь кому другому
Будет нежно и неловко
щекотать ладони снова
Птица божия коровка


Сова

Сидит не мигая сова на суку.
Бегу я, пугая ее на бегу.

    Откуда я знаю, что это она?
    Любая другая была бы видна.

Вся птица другая, спугни ее я,
Кричит попугаем, сама не своя.

    Любую другую, чье пенье как вой,
    Сравнить не могу я с ночною совой.

Натура нагая – вся перья да пух,
Но, слух напрягая, я слышу не “ух”,

    А вечное знанье о жизни травы
    Мне чудится втайне в ухватках совы.

И вот, повторяю, вполне наяву,
Как крик дикаря, я пугаю сову.

    Любая другая качала б права,
    Но ты не мигая взлетела, сова!

Бесшумно, как веки, раскрыла крыла,
И тайну навеки с собой унесла.

    Спроси: на фига я нелепо живу?
    Людей избегая, пугаю сову.


Иоганн Пантакратов
1. ПОСВЯЩЕНИЕ

Люся, Люсьен, лососем
съем под корягой грусть.
Пальцев почти что восемь,
не ошибись. Боюсь,
не за себя лохушка,
падчерица Литвы!
Перед тобою Пушкин
этой сырой травы!
Схавает, не качнётся,
глазиком не моргнёт.
Тут и любовь начнётся,
тут и весна пройдёт.
Никшни, сопливый Питер,
данник ангин гнилых,
город корявых литер
и писарей кривых,
пред Люсею Ивановой.
Ведаю наперёд,
что ради этого новый
город построит Пётр.


2. Люся и Тургенев

Не любишь Люся книг читать,
а любишь как скрипит кровать,
лишь одного Тургенева
за ради дня весеннего.
А у того, а того
под крышей дома моего,
ни музы и не гения
у бедного Тургенева.
Вот взять ладоней ровно пять,
чтоб необъятное объять
и наконец простить ему
и жизнь, и слёзы, и Муму!


3. Блуждание

Блудя Фонтанкой или Невкой,
Россию матушку будя,
шла Люся левой, левой, левой,
как неразумное дитя.
Уже погас пожар московский,
у всей Европы на виду
тебя я нянчил как Жуковский,
снимая платье на ходу.
Вотще! Но сё! Играть в индейцев,
трубя зулусам общий сбор,
когда с размаху всадит в сердце
рассвет свой каменный топор.
Зане, эпоха неолита,
и глад, и мор, и бос, и наг.
Припомни верного пиита,
когда в чужих воскреснешь снах.
Инда Коротич полоумный
не пискнул под твоей стопой,
когда всей мощью полнолуной
и жертвою судьбы слепой!


4.Люся и печенеги

Да, я - печенеги!
Мой Киев горит,
в Печорскую Лавру несут мои мощи,
но после, но горше, но позже. Навзрыд!
Коптят мои кущи, дымят мои рощи.

Да я - печенеги, телеги скрипят,
повозки, арбы, волокуши, носилки.
И всюду, куда повернешься назад,
под бранною сталью потеют затылки.

И что же ты, Люся? Косу заплела?
С косой заплетенною думаешь лучше?
Я страшная сказка Большого стола,
днепровские кручи, осенние тучи!

Я гибель соломенной крыши твоей,
я крик на бахче, пыльный шлях до Азова,
я есмь печенеги, варяги, полова,
которого вовсе не жалко репей.

Не знала? Не ведала? Глаз не смыкала?
Всё дурь и бессоница, Моцарт да Бах.
Когда я умру, станет этого мало.
Проснись меня, Люся, зарой в головах!


4'. ПЕСНЬ МЛЕЧНОГО ПУТИ

Что, Люся, снова на Кубань?
Там будет веселей груститься?
А ты сумеешь в эту рань
над Аризоною сгуститься?

Ждешь иноземного вождя,
забыв, что дважды два четыре?
Так Паташинский ждет дождя,
бряцая гуслями по лире.

А мне простой милей напев,
Мне, Люся, он милее сильно.
Когда, в любви не преуспев,
слагаю Ковно или Вильно,
чем зря с пустой руки идти,
стирая времени помарки,
с обочин млечного пути
земные собирать подарки.


5. СХОДЯ С ГОЛГОФЫ

На кастинг ангелов зовут
и мерят черепа рулеткой,
но точно знает Робин Гуд,
что всё решает выстрел меткий.

Как страшно, Люся, жить с тобой,
платя за кров солёным потом,
когда с трубою жестяной
ждёт Гавриил за поворотом.

Он плещет огненным крылом,
он злобно надувает щеки...
Какой чудовищный облом!
Как тяжек дух! Как сжаты сроки!

Как задудит - всему пиздец!
Джазмен, бля. Но спокойно, Люся,
покуда мы с тобою здесь,
я Гавриила не боюся.

И ты не бойся, улыбнись,
прижмись ко мне хотя бы в малом,
что б белый верх и черный низ
слились под ватным одеялом!

------------------------------------------

***

Прими отцовский поцелуй
и закатай губу.
Гляди на мелочь не спеша, чтоб взгляд не залипал.
Прими по самый не балуй, по ржавую скобу,
которая ведет твой сон сквозь серебро зеркал.
Там где двоятся янь и инь, как на воде круги,
где каждый кашляет себя перрона поперёк.
Умри, впадая в океан всей линией руки,
и вытри слёзы со щеки и окровавь платок.
И вот, умершего тебя, с песка минувших дней
подхватит времени отлив, поднявшийся из мглы,
но не увидишь ты того, что видел Одиссей,
поскольку ослепят тебя огни Махачкалы.


***

За тигром за бумажным бамбуковой тропой.
- А как же дома дети?
А так же, милый мой!
И если ты не шаришь, то вон мой ответ:
Когда война, товарищ, детей, считай, что нет.
Тут гунны на подходе, кидани на носу,
в Стене Великой дырка, разбойники в лесу.
И оборотни - Мяу! Кирдык! Спасенья нет!
И ждать рожденья Мао еще две тыщи лет.
Не доживём, однако, такая думка есть.
И ни одной собаки, чтоб с горя её съесть.
Ни даже таракана, ни даже хомячка.
Но не впадай в нирвану! Ещё тверда рука!


***

Не моё альтер эго!
Не мои галифе!
Прошлогоднего снега
в парижском кафе
я спросил у гарсона.
Принеси мне, ептыть,
что б тяжелого стона
звук в груди заглушить.
Принеси мне охапку,
того снега, халдей,
да насыпь его в шапку,
в голенища набей.
Что б как будто в Рязани
я в сугробе сижу
и пустыми глазами
за край света гляжу!
© авторы