Вечерний Гондольер | Библиотека
Валерий Бондаренко
Восток — дело тонкое
Часть 3
•  Часть 1
•  Часть 2
•  Гл. 11. Свадьба чисто по-мужски
•  Гл. 12. Рассказ Аманулло, или Месть эмира
•  Гл. 13. Восток — дело тонкое…
•  Гл. 14. В утробе ночи
•  ЭПИЛОГ
Хорошо, что все кончается
Суфийская мудрость
Гл. 11. Свадьба чисто по-мужски
К началу мая подкатил к Мирру зной, — на долгих пять месяцев. Легкая, белая, едкая пыль пустыни легла на темные кроны садов, как раскаленная седина. Мало кто в полдень осмеливался перебежать через улицу, чтобы, словно в печь, нырнуть в ослепительный солнцепек.

Но жизнь продолжалась — вечная жизнь! Перелезла дневная жизнь под плотный ночи покров и закипела еще таинственней.

Вон двое идут по узкой щербатой улочке. Бодр их упругий шаг, да тихи, притушены голоса. Мелькнем за ними и мы, и послушаем.

— А я тебе говорю, Аванушка: замышляет что-то старый прохвост! Ну зачем, ну скажи, ну зачем согласился ты?! Ну к чему тебе эта свадьба со шлюханом? Зачем на такое ты согласился, а? Да он же еще сопляк! Отымей его — да и хер бы с ним!

И добавил Джафар совершенно беспомощно:

— Разве мы — не семья?..

— Навек семья! — подтвердил Иван. — Но мне НУЖНО, пойми!

— Что «пойми»? Зачем «пойми»? — всплеснул руками Джафар.

— Ты еще бы спросил: «куда пойми»? — Иван засмеялся и провел рукой по халату друга. Ну, там, где попа у всех, а у правоверных еще и платок поясной уголком спускается. Да не один может быть платок, а сколько жен, — столько платков между собой, как веревочка, переплетено-перевязано.

У Джафара платок — один, Иван ему подарил. А Иван в старой солдатской форме ходит, брезентовым ремешком подпоясанный. Сколько захочет, столько платков за ремень засунет! Вольный, как ветер, и к начальству вхож.

Джафар же — как собака при нем лохматая.

— Зарежу тебя! — кричит Джафар.

Иван хватает за плечи друга, трясет, смеется, целует в мохнатую грудь:

— Погоди, дай только срок, Джафарушка! Все тебе расскажу.

Джафар сопит недоверчиво.

Вот и калитка Аманулло.

Тихий скрип тотчас: ожидали, ожидали их!..

Желтая спелая луна с пятном в середине замерла в явном недоумении.

— Зачем ты выбрал ЭТОГО? — шепнуть успевает Джафар еще у калитки.

— Черт знает… — беспечно отвечает Аван.

Зачем ему Карим слепенький? Взял бы моложе, красивее. Даже Аманулло покачал головой, когда вчера договаривались: дурак урус, — совсем, совсем глупый!..

Все готово к шутейной церемонии, ночной, потаенной, — и к пиру.

Джафар вдруг хватает Иванушку за ремень:

— Я тоже женюсь сейчас! На этом, на маленьком…

— Разве так можно, сразу, в одну ночь две свадьбы? – Аван удивлен, но не очень: разнежен, мечтателен он слишком сейчас.

— Можно, можно! — сердито, словно дразня, шепчет Джафар. — И на угощении сэкономим…

Измаил щерит безъязыкий свой рот, мелко кланяется. От негра пахнет потом, пловом, гвоздикой.

Проходят неосвещенный в эту ночь дворик, скрипит дверка во внутренние покои, — там, где у правоверного обычно святая святых, — семейная половина. Глаза Авана сияют. Джафар готов ударом его свалить.

Неужели конец их счастью?..

Узкий коридорчик ведет в сад. Там, на широком айване (террасе) сидит на подушках Аманулло. Все его парни — возле, в праздничных тюбетейках, в широких пестрых платьях, как девочки. Карима среди них нет.

Дальний угол айвана отгорожен нарядной кошмой.

Аманулло степенно приветствует гостей. Джафар тотчас выпаливает:

— Я этого вот… я тоже сегодня жениться хочу! Вот, как его, — Рустам, да?

И хлопает по плечу Рустама. Тот, как девчушка, с красным тюльпаном в руке, с желтым тюльпаном за ушком, глазки подведены, растерянно улыбается.

Аманулло морщится недовольно. Но деловит:

— На ночь?

— А как получится! — Джафар смотрит на Иванушку.

Тот улыбается, очарованный гранатовыми тонами подушек, одежд, ковров, чернобархатной сенью ночи.

Мановением тонкой ручки Аманулло отправляет Рустама за кошму тоже.

Гостям подносят шербет в глубоких глиняных чашах. Чаши белы, как улыбки беззаботные юности. Питье приятно кислит, одуряет запах гвоздики. Затем подносят гостям насвай. Джафар и Аван жуют дарующий грезы горький порошок. Краски становятся гуще, лица прекрасней и необычней. Луна с толстою желтой рожей словно села с ними за стол.

Чинно все угощаются.

Гафур, улыбаясь, щиплет зурну. Поет тихо, но гортанно и с переливами. О любви голубков. О любви двух гордых джейранов. О бесстыднейшей сладкой неге. Язык древних парсов, потаенный язык взаимной мужской любви, цветистый и откровенный одновременно..

— «Потом и на нем женюсь!» — грустно решает Джафар.

Сколько этих свадеб он повидал! Только все они были с девушками, все при свете дня. И песни там были другие.

Скромные.

Ох, уж эта луна-прохвостка!..

Ритуал продолжается. Аван достает шелковый платок, в нем — китайская табакерка для насвая. Хотел он своей «невесте» картинку подарить, да вовремя вспомнил, что не сможет «невеста» ее оценить…

Зачем ему этот неотесанный крестьянин-слепец с шершавыми губами, руками, — с тяжелыми, как затворы, веками, всегда полуопущенными?..

Измаил в поклоне принимает подарок, относит его за кошму, возвращается.


— Ваш подарок, дражайший Джафар? — Аманулло насмешливо (показалось так) улыбается.

— А? Я?.. — Джафар растерянно озирается. Вдруг хватается за алый шелковый поясной платок — подарок Авана:

— Вот, возьми… Передайте моей невесте…
Иван смотрит на друга испуганно, виновато. Джафар решительно щерится:

— Ну, неси же ТУДА, прохвост!

Измаил летит за кошму.

Церемония продолжается. Песни, пляски, беседы.

Аманулло не торопится, поглядывает на Аванушку испытующе.

Джафар то мрачен, то весел:

— Дражайший Аманулло! Расскажите про старое время! Про ту свадьбу, эмирскую, — ну, вы ведь, конечно, знаете!..

Аманулло цокает языком, покачивает чинно чалмой. Вид у него то ли испуганный, то ли лукавейший:

— Про ту самую?..

— Про какую ж еще? — Джафар отправляет под язык еще щепотку насвая. В голове его шумит, словно там горная река по камням несется…

Аманулло делает задумчивое, таинственное лицо:

— Ну что ж, слушайте…


Гл. 12. Рассказ Аманулло, или Месть эмира
— Слушайте же, о друзья мои, рассказ о случае, свидетелем которого поставил меня аллах… — Аманулло самодовольно разгладил белую бороденку.

— Нужно сказать, что хотя в те времена не было у нас еще здесь доблестных ленинцы-пролетар и пионнэри из бдительного ЧК не распростерли свою защиту на нас, бедных, и царил всюду один только эксплотатар, но жили мы при молодом эмире Алим-хане весело и беззаботно, а не как сейчас… Особенно весело и беззаботно жил наш главный эксплотатар, который не прятал никого из юных своих друзей и позволял им жить у родителей, а во дворец только по неотложной надобе приходить… Ну-ка, Гафур, сладкий мой, не сиди опарой, покажи гостям, как все было. А ты, Измаил, помоги ему…

При этих словах Иван засмеялся: насвай явно повел его. Нет, не мог уж Иванушка унять смеха: брыкаясь, упал на ковры, зарылся, икая, лицом в подушки. Но даже во тьме подушек представился ему жирный молодой Алим, «Алим-корова» с круглым лицом бородатой капризной женщины, в лазурном чапане и рыжих, как хвосты лисиц, ичигах. При этом — насвай, видно, действовал! — Джафар-чеканщик медленно шел к Алиму, чернея волосатою голой попою, и виновато оглядывался на Аванушку. А у Алима из-под чапана между ног вылез дорогой наш товарищ Шнобель и стал расти, как мрачный и подозрительный рыжебородый хер, лез прямо в грудь чеканщику, на Джафара на бедного!

Вдруг и смех, и виденье исчезли. Аванушка булькнул жалобно и быстро сел на кошме, совершенно сконфуженный, за друга стараясь взглядом не зацепить.

Аманулло, приторно улыбаясь, махнул платком. Гафур вскинул руки и поплыл, поводя плечами, то от освещенного айвана вглубь темного садика, то снова к айвану. Измаил отбивал мелкую тихую дробь, похожий на дыньку барабанчик плясал в черных пальцах, все убыстрялся темп. Звуки трещали, словно падающие орехи.

Улыбаясь подлой, хитрой, всё понимающей и всё принимающей (и всё изведавшей) своею улыбкой, Гафур то руками над собою плескал, зовя к себе звезды, пытаясь с неба сорвать луну, то замирал вдруг, и лишь голова двигалась взад-вперед, как головка гюрзы, или словно кто-то осторожно набивал собой его задницу…

Измаил сосредоточено наддавал, и тогда Гафур подпрыгивал, словно через скакалку, через эти трескучие трели сердитые. С десяток черных девчачьих косичек Гафура взметались и хлопались о спину его, о грязновато-розовый дешевенький полушелк.

— Был среди этих юных друзей эмира один по имени Зураб, сын почтенных, но бедных родителей, — покачивая в такт барабану чалмой, продолжал старый сводник. — Они не хотели, конечно, чтобы Зураб был среди друзей ложа его высочества. Да и жениться было ему пора… Вах, как пляшет наш Гафур-джан! Точно нежная, страстная девушка…

Повинуясь насмешливой похвале хозяина, Гафур закружился на месте так, что розовое платье поднялось стойким колоколом выше колен, и торчащий сквозь легкие шальвары срам явился гостям совершенно отчетливо.

— Но эмир Алим-хан, да прострится его величие… короче, эксплотатар не хотел об этом слушать. Он призывал его во дворец почти каждое утро, чтобы Зураб мог его ПОЕБЫВАТЬ…

(Последнее слово Аманулло как образованный человек произнес ради гостей по-русски).

Голые плечи Измаила отливали тяжелой нефтью, нарисованное белым и красным лицо Гафура вертелось с дикою быстротой. Белое — черное, день — ночь, свет — тьма, жизнь — смерть… Нет, все-таки снова жизнь!

Иван покосился на Джафара. Тот, закатив глаза, смотрел выше крыш и ветвей, на луну, ко всему равнодушный. Тонкая темная струйка насвая вперемежку со слюной стекала по небритой щеке.

— Но Зурабчик, дурак, не видел в этом счастья: он хотел жениться! И до того замучил его эмир, что в чайхане однажды Зураб поведал в сердцах друзьям, как надоел этот мангыт с его толстой, ровно старая сводня, джёппою…

(Это слово Аманулло опять произнес по-русски: любезный хозяин, образованный человек!..)

— Вай! В тот же час об этом узнал эмир…

Измаил вдруг выдал на барабане такую легкую, длинную трель, что Гафур в своих косах споткнулся, а Джафар поперхнулся насваем, с каким-то хлопком выплюнул его в кусты, откинулся опять на подушки с открытым ртом, с вылезшими на лоб глазами: ни дать ни взять, удавленник. Или он все еще хотел луну с неба сглотнуть?..

Ивану казалось, что сам он парит над двориком, лаская глазами черный и гранатовый бархат ковров и неба, и эти золотые пятна от двух фонарей, похожие на распростершиеся лужи лун по доскам веранды.

— И?.. — языку Аванушки стало тесно во рту.

Аманулло развел руками, как фокусник:

— Его высочество, наш преславный экплотатар и высокороднейший пионнэри призвал к себе болтуна и пожурил его: «Мы никого не держим при себе насильно. Хочешь жениться? На ком? Еще не знаешь? Что ж, мы приищем тебе невесту… Ну, ступай, мы подумаем…»

Иван недоверчиво засмеялся. Джафар, вжав голову в стену, загыгыкал, косо ощеряясь.

Тонко улыбнулись Аманулло с Гафуром. И даже Измаил, обычно такой равнодушный, ухмыльнулся толстыми, похожую на грубую корку, губами. Черные кисти его рук продолжали красиво двигаться, будто волны бежали по ним, а из-под пальцев вылетал как бы однообразный сонный стрекот кузнечика. Словно время застыло в полуночном душном сне.

Аванушка вдруг мысленно очертил всех легким и четким контуром, а пространство в нем и вокруг заполнил матовым сиянием темперы, — синим, золотым и черно-гранатовым. И то там, то сям, в певучем летящем ритме закрепил все это штрихами свинцовых белил, как улыбками, — закрепил навек…

— Что было дальше? — спросил Аван.

Задумчив стал он и мечтателен. Про себя называл это — «воспарить». Значит, картина будет.

— Эмир, этот эксплутатар и его высочество пионнэри, сдержал свое слово, истинный пролетар! Как только было названо имя желаемой Зурабом невесты, к ней в дом из дворца отправились сваты с дарами. О, на той улице о подобных вещах отродясь понятия не имели! Жемчуга, изумруды, бирюзой и шелками шитые покрывала, исподнее, тюбетейки. И даже швейная машинка «Зингер», — кто знал, что такое чудо уже есть на свете?.. И даже корсет, который невеста надела поверх платья, потому что он был из дивного аталаса.

Иван улыбнулся рассеянно. Мутно думалось о картине.

Аманулло вдруг наклонился вперед, оживившись:

— Было объявлено, что для пира эмир предоставляет зал во дворце…

Джафар снова хмыкнул и залез себе в приспущенные штаны.

— Не торопись, о джейран моего сердца! — остановил его старый сводник, который, вообще говоря, не любил ничего чересчур откровенного. — Пир удался на славу, хотя эмир и отсутствовал. Но честь итак была слишком, слишком ведь велика!.. И вот наступила первая брачная ночь. Молодых отвели в опочивальню самого пионнэри Алима, эмира бухарского! И старые тетки показали им, как следует быть мужу и жене.

— Угу! У нас такое в заводе, — кивнул Джафар. В штанах у него что-то явно происходило.

— И все вышли, и молодые, наконец, возлегли. И… — Аманулло помедлил, глядя во тьму сада как-то ожесточенно мечтательно.

Джафар обхватил колени и залез башкой между них. Словно уши пытался ими зажать. Дышал тяжело, хрипло, как косматый скот.

Аманулло продолжил:

— В тот самый миг, когда кутак юного дурака Зураба прикоснулся, весь в сладком соке, к еще закрытым вратам наслаждения, — в этот вот самый миг (оба были уже и не на земле, а где-то там, в преддверии рая, наверно), — в комнату ворвались сарбазы, неся на плечах самого его высочество пионнэри Мирра и Бухары. Молодых схватили, и сперва обоими овладел Алим, а после еще по пять человек, меняясь, пихаясь и разглогольствуя.

Джафар вынут голову из колен и откровенно, даже как-то чуть жалобно заржал. Вах, сколько можно прятать этот бугор?..

Ивана передернуло. Но потом улыбнулся и он:

— А дальше что?

Аманулло ответил не сразу, отпил чаю.

Джафар снова захохотал:

— Аманулло-джан, не томи ты нас! Всем ведь известно, что после обоих закатали в ковер и продали работорговцу. И ты их выкупил, говорят. Какие здесь свадьбы ты с ними закатывал!..

Все рассмеялись. Улыбался даже и важный Аманулло.

— И что с ними сталось? — усмехнулся Иван.

— Я продал их одному персу. Оба пристрастились к опиуму. Зачем мне полудохлая скотина?

При этих словах грохнули снова все, кроме Ивана.

— Вам пора… — молвил Аманулло вдруг торжественно.

*
Иван с Джафаром прошли за занавеску. Джафар сразу навалился на маленького Рустама, вжал его в стену, в пол всем своим тяжелым, непослушным туловом. Рустам пищал и брыкался. Он тонул в этом потном, бестолково жадном теле.

Аванушка наклонился к Кариму. Тот неподвижно сидел на кошме. Опершись о стену, Иван навис над мальчишкой.

Карим шевельнулся. Аван взял его руку, потянул к себе. Пальцы Карима вяло сжали шершавую ткань Аванушкиных штанов.

Вздохнув обреченно, слепец начал мять мужское хозяйство художника.

Иван не смотрел на свою «невесту». Широко расставив ноги, он поводил торсом, а взгляд впечатался в коврик на стене, вышитый красным и серым шелком. В узорах навек завязли там тени гранатов, растений и птиц. Птицы, кажется, были с пышновласыми женскими головами, с грудями, набухшими молоком.

Видения этих птиц сейчас встали перед Иваном такие отчетливые, зловещие, что он не сразу услышал: Карим что-то сказал.

— Что?.. — Иванушка наклонился ухом к губам Карима.

Слепец снова махнул свободной рукой на стену с ковриком:

— Там!..


Гл. 13. Восток — дело тонкое…
— Что — «там?.. Кто — «там»? И где оно — это «там»?.. — Стоя, Шнобель уперся руками в края стола, склонился над ним. Зажал рыжий ус губой. Гимнастерка натянулась так, что кости плеч проступили, как вешалка.

— Значит, — Шнобель упруго отбросил углы стола. — Или в доме этом скрывается эмирское барахло, или там кто-то пришвартовался! А именно: Муззафар! Логично?

Кузьмичев кивнул. Шнобель глянул от окна вглубь комнаты, на Ивана, угловатого, неловкого на венском хлипком стуле, прищурился:

— Ваня, ты вареный сегодня! Не надо тебе насвай сосать. Блядь, эти узбеки перепортят мне все кадры, козлы!

— «Раньше ты не ругался, — подумал Иван. — Только стрелял… Портит власть…»

— Не резон пока их прикрыть… Ты бы разговорил этого парня, Ваня! Что ты его хером всё затыкаешь? Мы свои люди! Если невтерпеж тебе — подходи, я помогу в смысле личного счастья. А там — ты на работе, не забывайся!

Впервые за весь разговор в голосе Шнобеля промелькнула просительная, теплая искорка.

— Да что мне вас отвлекать, — вежливо возразил Аванушка. — У меня, если что, Джафарка имеется…

Шнобель отвернулся к окну. Повисла обоим скучная пауза.

Там, за окном, напротив, — пестрая стена караван-сарая. Клетушки, прикрытые рогожами, за ними в одури опиума и насвая помирали в сладостных грезах люди, торопя на землю несговорчивый этот рай. Вон какой-то оборванец выполз наружу: морда оплывшая, как у пьяницы, глаза блуждают, пальцы по пыли уличной скребут. Ну нет тут, нет никаких пышных гурий! Одно напротив ЧК…

— Правильно трищ Фрунзе их Бухару вонючую выжег полгода назад! Дай срок, Кузьмичев, все здесь изменится!

Шнобель вдел руки под ремешок, прошелся в скрипучих узеньких сапогах по низковатой комнате, остановился над Кузьмичевым. Покачивался на косых подкованных каблуках:

— Встанут здесь дворцы из стекла и бетона, авто будут бегать, самолеты летать везде! Верь мне, Ваня! Будут люди счастливые, гордые собой, гордые нашей властью, ходить везде и смеяться! И забудут они своего аллаха, своего эмира и вообще всю эту трехомудию стародавнюю. Будут, будут потешаться над ней, как над сифоном. БУДУТ! Дай только срок…

Иван молча подкидывал между ладоней мятую фуражку. Вроде бы соглашался.

— Знаю, — Шнобель поставил ногу на колено Ивану, покачал его, — нравится тебе все это их узорочье дурацкое. Странные вы люди — художники! На любую цветастую хуйню, как пацаны, ведетесь! Вот у меня тоже в детстве раби был, все учил единому богу, что бог, мол, незрим, и он только для нас, евреев. А я вырос и понял: имя этому богу — коммунизм! Потому что кроме земного счастья человек ничего знать не может. Нет у него для этого никаких возможностей. Чувства для этого, неземного, не отросли. Только коммунизм, Ванечка! Тогда никаких евреев не будет, а все люди братья заделаются. Веришь ли?

Кузьмичев равнодушно кивнул.

— А мы впереди всей планеты идем уже! — Шнобель вдруг ловко оседлал колени художника. Быстрое и властное, как петля, тело кромешника. Теперь их лица были напротив, глаза в глаза. Товарищ Шнобель любил чеснок.

— Главное, все — братья, Иван! Давай-давай, доставай моего дурилку, нечего валандаться, женишок басмаческий… А партия, верь, ВанькО, нам еще такое БОЛЬШОЕ СПАСИБО скажет!.. Сказанет — по самое не могу!..

*
«Партия»!.. «По самое не могу»!.. Иван грустно двигался в густой пристенной тени, арык журчал почти под ногами. Как все легко у этого Шнобеля получается! И счастьице впереди, и ебет, гад, всегда без смазки… А люди для него — только «фарш».

Да сам-то он кто?..

Иван живо представил, что нету вокруг ни низких глинобитных стен, ни корявых веток из сада над ними, ни синего купола мавзолея Пахлаван-Махмуда, поэта и борца необоримого, а по жизни — простого ведь скорняка. Но его и султаны чтили, и вот бирюзовый купол его гробницы сливается с синими небесами, за хрустальной сферой которых, верилось, — все же рай… А вместо этого, вместо уютных смирных людей в теплых стеганых халатах, — авто, дирижабли, стекло и бетон. Туркестанский Нью-Йорк какой-то! И из-за уродства этого — поколенья людей на фарш?.. Их надежды, любовь, их веру…

Иван вспомнил виденье аллаха в двери бахчисарайской мечети, —столб солнечного ликующего света в щербатом проеме. Нет, не получится у вас, дорогой товарищ Шнобель! Формула вы отвлеченная, кровавая, но бестелесная! Бродячая формула, которая шатается из века в век по душам людей и сосет их, как солитер.

Но разве эта формула не творит? И разве все эти дивные купола и минареты, все это узорочье, от которого кружится голова, — не по формуле, но по своей, древней, создано?

Иван вспомнил, как на фронте солдаты смеялись над Джафаром: тот после нужды всегда только левой рукой подтирался. Такая тонкая, подробная пропись от пророка правоверному, оказалось, дана!

Художник развеселился. Захотелось обнять Джафарку, расцеловать его в мохнатую медную грудь и чтобы он твердыми, теплыми губами искал у него вторую макушку…

Чтобы все, как раньше. И навсегда?..

Иван даже остановился. Вот она — вечность, человеку дарованная!

Аванушка вздрогнул: какой-то дервиш в черном халате, седом от пыли, в высокой шапке и неуклюжих толстых ичигах кочевника смотрел на него из проема двери. Лицо круглое, от грязи бурое, борода клочковатая, реденькая, а в глазах та на зной похожая злость, которую смерть только перешибет.

Дервиш смотрел на него неотрывно. Восточный человек редко глядит так: в упор. Иванушка улыбнулся просительно.

Дервиш чуть отвел глаза на синий купол. Но злоба лютая, как пустыня бескрайняя, застыла в узких его глазах.

— «Эх!.. — подумал Иван. — Попадись только такому, долгонько для смерти начнет терзать… Однако верно говорят: Восток – дело тонкое!..»

Дервиш снова уставился на Ивана. Тот даже перекрестился, отведя глаза на купол гробницы доброго поэта-богатыря:

— Оборони, родимый!..

*
Всю дорогу домой Кузьмичев был смутный. Разговор со Шнобелем и эта интимность его настырная, но особенно встреча с дервишем (Дервишем Ненависти назвал его про себя Иван) тяжко легла на душу.

— «А с другой стороны, за что им нас любить? — думал Иван. — В 16-м году царь кровью залил весь край. И потому только, что не смогли люди терпеть голода… А голод-то продолжался! Ташкент — город хлебный? Да в нем тогда мусульмане, как мухи, мерли. Весь хлеб Советы отдавали русским… Не будет нам здесь покоя, никогда не будет… А такой ведь чудесный край!»

Вернулся домой. Джафар всё дулся, головЫ не поднял от своей чеканки. Сердито звенел молоточками.

Не хочет понять, дурной, что все эти свадьбы в борделе — одно прикрытие. А ведь и сегодня надо будет идти! Теперь Гафур на выданье — о, этот разговорится…

Вздохнув, Иван ушел в каморку к себе, разложил краски, кисти и перышки.

Под вечер Джафар, сопя обиженно, таки залез к нему. Аванушка спал, сморенный зноем. На бумаге рядом, словно сквозь тени, проступали томные краски. Синее-синее небо, такой же огромный батыр в синем чапане, с густыми бровями, с густыми усами (Джафар?), с небом почти сливается. Бережно держит батыр в ручище что-то тонко из белого как бы тумана свернутое. Бутон?.. Душу ли человечью?.. И батыр, и этот полубесплотный дух на рисунке зачарованы друг другом, — мощь и хрупкость, свет и невольная, жизни положенная от века тень, такая привычная!..

Джафар сидел над листком долго-долго, не смея и шелохнуться, пока ночь не проникла в каморку и не смешала всё в тесную черноту.


Гл. 14. В утробе ночи
Каждый месяц на несколько дней луна уходит с неба над Мирром. Кромешное время это, время шайтана, — о, как же миррцы боятся его! Злые джинны и другая всякая нечисть слетается по таким ночам и уносит души зазевавшихся правоверных в бездонный ад. Умереть в эту пору — несчастье великое, таких оплакивают как отринутых господом. А оплакав, стараются позабыть, чтоб и мыслью не притянуть их души, что стали зазывалами сатаны…

В такую вот ночь от калитки сада Аманулло вышло сразу трое. Низкие, толстые ветви карагача тянулись к их лицам из-за ограды, цеплялись: куда, куда?..

Дорогу преградил ручей: словно льдом оковал ноги до самых коленей.

— Быстрей! Быстрей! — хрипел человек в высокой шапке дервиша, чуть не плетью нахлестывая своих спутников.

Пройдя вдоль ручья, поминутно соскальзывая в него, трое достигли, наконец, пролома в стене. Там начиналось кладбище, на которое и в дневную пору миррцы старались поодиночке не заходить. Стаи тощих, косматых собак набрасывались на путника, рвали полы халата, грызли дубинку, которой оборонялся он. Иная и повисала на палке, яростно лупя по воздуху лапами и хвостом.

Верили миррцы: в этих псах — души тех, кого похитили слуги дьявола в новолуние.

Трое осторожно продвигались между могильными холмиками. Под ногами шуршала, расползаясь, всякая нечисть. Брямкал в сбруе из проволоки старый слюдяной фонарь.

Но — тьма вокруг, тени в ней клубятся и скачут бесстыже, а где-то рядом совсем под землей ширится голодный собачий вой.

Рыжий блик света, мелькнув бабочкой, уперся в угол развалившегося мазара, — гробницы затерявшегося в веках святого.

— Здесь! — Муззафар ударил в плечо Гафуру. Тот затрясся от ужаса.

— Стойте тут! — Муззафар мелькнул с фонарем за угол.

В этой воющей черноте Гафур с Измаилом страшились и шелохнуться. Казалось обоим: в брюхе Иблиса они уже…

Впереди снова метнулся свет:

— Сюда!

Посреди мазара темнела узкая надгробная стела. Хлипенький этот столбик с арабской вязью странным образом уцелел среди груд битого кирпича и щебня из изразцов: купол обрушился внутрь, в забытые уже времена.

Гафур с Измаилом в страхе уставились на гробницу. Неужели придется ее расковыривать? Вот уж точно шайтан подхватит тотчас!..

Муззафар мазнул бликом фонаря в дальний угол: туда!

— Шевелитесь! Быстрей! – Муззафар первым ударил кетменем в кучу мусора.

*
…Гафур едва поднимал тяжкий кетмень. Все тело его неловко моталось. Зато Измаил работал легко и сосредоточенно, точно плясал, весь лоснясь, словно зайчики пламени прыгали на выступах твердых мышц.

Муззафар бился с завалом ожесточенно, рычал, отплевывался. Будто в беге по кругу, изнемогая, корчился.

— «Когда же?.. Когда?!» — молился, сам не зная, о чем, Гафур. Тени мерещились всё вокруг.

Он оглянулся на вход. Оттуда из черноты светились голодным, со слезой, янтарем глаза. Собаки подтянулись к мазару тихо. Они заранее чуяли победу свою и сосредоточились для решительной, скорой битвы.

Заметив пса, Муззафар, визгнув, метнулся ко входу. Шорхнул под тяжелым кетменем воздух, и рыжая собачья башка, марая камни маслянистым отлетела Гафуру под ноги, цапнув за край халата.

— «И нас так же!» — мелькнула мысль. Но было не до того. Псы почуяли запах смерти, завыли снаружи, залаяли, — бросились, было, в атаку. Муззафар с Измаилом кроили тьму кетменями. Скоро весь вход завалили собачьи тела и головы.

Собаки обсели мазар, выли, визжали. Этот вой пустыни, вой шайтана пробирал Гафура до пят.

— Ройте, ройте быстрей! — шипел Муззафар.

Сам он оставался у входа с кетменем наперевес.

— «Скоро утро!— подумал Гафур. — Вай-вай!..»

Вай-вай…

Ожесточенно работая кетменем, Муззафар наворотил у входа из трупов псов и щебенки высокую баррикаду.

— «Замуровал!» — ужаснулся Гафур.

Теперь рыли все трое. Шесть рук кидали тяжелый мусор. Мыслей не было никаких.

Но сердце Гафура ныло вопросительною тоской.

Вдруг под кетменем Измаила звякнуло.

Через минуту из-под земли покорно вылезла крышка огромного сундука, словно бы вздувшаяся от содержимого.

— «Мы же не унесем такой!» — подумал Гафур.

— Отдохнем? — Муззафар хрипло, нервно захохотал и отбросил кетмень.

Измаил с Гафуром повалились на землю.

Огонь в фонаре побледнел. Скоро рассвет.

— Подкрепитесь, батыры мои! — Муззафар вытянул из-за пазухи медный сосуд, плеснул в кружку. Сладко запахло розами.

Измаил схватил первым, жадно булькал. Шербет лился по кадыку.

— На и тебе, — Муззафар протянул кружку Гафуру.

Тот приник, было.

Он успел заметить, как Измаил захрипел и повалился навзничь, на толстых губах его вскипела сладко-вонючая пена.

*
Первое, что на том свете увидел Гафур после тьмы, было солнце. Вернее, не само даже солнце, а яркий, отраженный белой стеною свет. Может, это была стена адской печи? А куда еще после смерти мог попасть молодой шлюхан?..

Теплая, тонкая рука легла Гафуру на грудь. Он глянул чуть выше. Лицо, — лицо его последнего «мужа», художника-уруса, в светлой щетинке. Голубые глаза смотрели серьезно, сосредоточенно.

— Как ты, Гафурушка?

— Ничего, — Гафур улыбнулся.

— Пить хочешь?

Лицо Гафура дернулось.

— Испугался? Да хочешь ведь! — Аван поднес к губам Гафура поильник. Тот замахал руками, да увидел: у него по локоть они в бинтах! Культи!

— Ссадил ты ладони, и псы покусали немножко. А так ничего, будешь жить, — Иван направил носик поильника прямо Гафуру в рот.

— Выздоравливай поскорей, Гафур-джан! — над Гафуром нависла веселая круглая рожа Джафарова. — А то я на тебе еще не успел жениться!

— Что было со мной? — Гафур улыбнулся, но очень слабо.

— Опоил вас Муззафар-шакал! — покачал головой Иван. — Но ты немножко совсем хлебнул, всё ему оставил…

— Он, как увидел нас с бойцами товарища Шнобеля, — подхватил Джафар. — Выпил все и подох. В руки, шакал, не дался.

— А Измаил?

— Измаил тоже помер, — вздохнул Аван. — Жалко его: настоящий трудовой был негр!

— А Аманулло в ЧК, — весело поведал Джафар и тотчас вскочил.
Кто-то вошел в палату.

Гафур скосил глаз. Это был высокий рыжеусый человек, очень худой и бледный. Он вел за руку Карима. У Карима на груди алел галстук пионнэри-герой. Следом семенил робко Рустам, тоже в галстуке пионнэри.

— Здравствуй, здравствуй, дорогой товарищ Гафур Харипов! — сказал рыжий человек по-русски. — Ты настоящий уже большевик, истинный пионер. Ты сообщил нам вовремя через товарища Кузьмичева, когда гнилой басмач Муззафар-бек попытается утащить у нашей республики клад эмира. За это, товарищ Гафур Харипов, вот тебе!..

И положил на грудь Гафура, поверх одеяла, шелковый красный галстук.

— И еще медаль тебе выдадим! — пообещал товарищ Шнобель. — А сейчас оставьте нас! Я должен поговорить с героическим пионером и человеком Гафуром Хариповым наедине!

Все аккуратно, стараясь не скрипеть половицами, поднялись и вышли.

Шнобель подсел к Гафуру, склонил близко совсем к нему рыжеусое бдительное лицо:

— Ну что же, товарищ Гафур, расскажи мне все, что ты знаешь про белую сволочь Аманулло и его посетителей!

Но сразу столько русских слов Гафур, конечно, еще не знал. Пришлось снова звать на подмогу Джафара с Аванушкой.

Однако главный разговор — взглядами и без переводчиков — между юным и взрослым уже состоялся…


ЭПИЛОГ
Прошло двадцать (примерно) лет. Ранней весной 1940 года порог Миррского областного НКВД перешагнуло странное существо. Оно было в сером ватном костюме, покрытом рыжими пятнами, в черном треухе на рыбьем меху, в рваных валенках и с вещмешком за плечом. В мешке, судя по виду, пряталась разве мыльница, но лицо и руки вошедшего были черны от дорожной грязи, а щеки покрывала густая изжелта-пегая шерсть.

Войдя в гулкий, обшитый мрамором вестибюль, нескладный этот человек замер у порога, пригвожденный к нему взглядами часовых и дежурного.

И тотчас, испуганно, выдохнул:

— К граж… к товарищуХарипову, — Кузьмичев…

Дежурный, все так же сверля глазами, поднял трубку.

Ждать пришлось три минуты. За это время Аван успел оглядеться, уже не обращая внимание на привычный чекистский зырк.

Здание было новенькое, сияло все снаружи и изнутри. До половины стЕны были в белом мраморе, выше — крашены блекло-зеленой казенной краской. От этого большая статуя товарища Сталина в глубине казалась погруженной в зеленоватую толщу воды.

— «Град Китеж…» — подумал Иван. А на карнизе не лепка — штампованная хуйня. И голо как-то, казарменно.

Робеют новые хозяева — жизни порадоваться!..

— Това… товарищ Кузьмичев?

Иван вздрогнул. Перед ним стоял ладненький, на подростка похожий капитан госбезопасности. Лицо брызжет юностью, тени от ресниц совсем девичьи… Ба, да ведь это же…

— Рус?.. Рустам?.. — ахнул Иван.

Рустаму польстило, что его узнали через столько лет. Заулыбался еще теплей и почти застенчиво:

— Вы с дороги, гляжу? Ну, мы вас устроим, Аван-джан, дорогой усто (здесь — маэстро). Сперва к товарищу Харипову только вот…

Мягкая, как оладышек, рука Рустама утонула в темной, разбитой трудами лапище Кузьмичева.

Где-то далеко-далеко — показалось Ивану — закричал зазывисто муэдзин.

По красной дорожке, ступая игрушечными сапожками, Рустам повел Кузьмичева вглубь здания…

*
Гафур вышел из-за стола с объятиями:

— Аван-джан! Как мы рады!.. Как рады вас снова видеть, наш дорогой усто!..

Он осторожно обнял завшивевшего Ивана. Тотчас и отстранился, утопил гостя в лакированной коже кресла:

— Ну как добрались? Рассказывайте!

Кузьмичев усмехнулся:

— Больно скучно вам будет слушать меня, Гафур-джан, уважаемый…

— Ну да, ну да, что уж о прошлом-то!.. — Гафур смахнул несуществующую соринку с колена. Покосился на портрет товарища Сталина как бы в лучах зари. Образ был словно из лепестков чайных роз:

— Ваша работа, дорогой усто! Из последних ТЕХ…

— Перед арестом, – усмехнувшись, уточнил Иван.

— Что ж, это жизнь, Аван-джан! Все под аллахом ходим… Но вот мне сообщили: вы на нас зла не держите, верно ведь? Согласились нам помогать… Ну, и мы вам — наше маленькое алаверды…

— То есть, я совсем буду свободный?

Гафур покачал головой с искренним сокрушением:

— Жить в обществе и быть от него свободным, Аван-джан, дорогой. Разве это возможно?..

Гафур чуть потупил глаза:

— Но мастерскую вам, конечно, вернут, — с чувством продолжил он. — Заказами просто завалим вас! Видите, сколько новостроек в Мирре у нас, и все голые, как новорожденные. Надеемся, ваша дивная кисть оживит их во славу партии и вождя, во славу новой, счастливой, НАШЕНСКОЙ, жизни!..

Кузьмичев сидел неловко, угловато, торчал из кресла, как осколок зуба. Саднило всё.

Гафур помолчал выразительно и продолжил легко и милостиво:

— А «эротический декаданс», «байское салонное искусство» — эти глупости пускай остаются на совести критиков! Да и посадили мы кое-кого из них…

Опять сделал паузу. Коснулся Аванова ватника:

— Но и ТЕ ваши работы, ваши шедевры, Аван-джан, дорогой наш усто, — разве забудешь их?..

Он очень пытливо, заботливо заглянул под Аванов рваный треух:

— Надеюсь, все договоренности с органами остаются в силе, дорогой усто?

Иван промолчал. Равнодушная чернота представилась ему вместо комнаты.

— Вот и отличненько! Рустик, проводи же гостя ко мне, пускай усто отдохнет с дороги. И дом ему покажи! До вечера, дорогой товарищ… дорогой вы наш Аван-джан!

Оставшись один, Гафур тронул ноздрями воздух, задумался…

— В 37-м ваши люди так со мною не говорили… — заметил Иван уже в коридоре.

Рустам развел руками широко и немножечко виновато: служба, мол.

— И Джафара нет… И Шнобелю, блядь, кердык, дорогому товарищу… — задумчиво произнес Иван, глядя вдаль длинного коридора.

Рустам сапнул обиженно. И он не любил вспоминать этот чертов 37-й, и как забили Джафара совершенно случайно ведь, не хотели ведь, — ведь же сам со стулом на Гафура набросился!..

А Шнобеля расстреляли по приговору суда, здесь вы, Аван-джан, усто дорогой вы наш, точно не придеретесь…

— Вас ждет теперь совсем новая, другая, ХОРОШАЯ жизнь, Аван-джан! — произнес Рустам с такой детской, беззащитною убежденностью, что Иван подавил свой вздох.

Пускай его мальчик верует…

*
…Оно возвращалось толчками, привычное прошлое. Горячая вода, ароматное мыло, плов с кусочками жирной баранины и сладким изюмом.

А вот и торт к чаю. Сроду в Мирре тортов не водилось ведь!

Рустам улыбается:

— Вам нравится наш новый дом, усто Аван?

— ВАШ?

Ресницы Рустама трепещут, — лукаво ли? стыдливо ли?..

— Да, мы здесь живем с товарищем Хариповым второй год. Это новая его резиденция. Но он не забывает старых друзей… Карима-слепца, может, помните?

Иван глянул в сторону:

— Что с ним?

— Не волнуйтесь, он тоже здесь! Но такой стал в последнее время… Всё молчит, молчит…

— Это плохо, — равнодушно сказал Иван.

— А мы тут все решили сделать по-новому, — перебил его тотчас Рустам. — Вы нам поможете, дорогой усто?

Иван уставился на Рустама. Пальцы Кузьмичева шевельнулись:

— А! Стены расписывать. Пионнэри-герой?..

ЕДКО спросил художник.

Рустам грешно, тонко вздохнул:

— Хотите, покажу вам дом?

Кузьмичев пожал плечами, поднялся:

— Пошли.

В соседней комнате стоял полумрак, как туман, от белых шелковых занавесок.

— Старые всё знакомцы… — усмехнулся Иван, обведя взглядом стены. Задержался на синем-пресинем, как туча, Пахлаван-Махмуде с белым, будто струйка дыма, цветком.

Рустам, затаясь, молчал.

Аван потер щеку:

— Где будут новые росписи?

10.12.2008
© Валерий Бондаренко