Вечерний Гондольер | Библиотека


Алексей Концевой


ДТП

- Здорово, пацаны.

  Милиционеры обернулись на голос. Тот, что пониже и постарше, только что рассказал анекдот – древний и не больно смешной, но оба всё равно улыбались. Хорошему настроению, хорошему началу трудовой вахты – поймали пьяного, тот оказался денежным – и тому единству, которое возникает у мужчин, когда они слаженно и успешно делают настоящую, мужскую, с ноткой авантюризма, работу.

 

  «Пьяного» – сказано, конечно, громко. Новенькая десятка, чужой регион – хо-хо! – наш клиент. Остановил старший.

  - Добрыдесержанееваши документы! – скороговоркой. Встал так, чтоб ветер дул в спину парню, вылезшему из десятки. Взял документы, чуть полистал для вида, нагнулся, вроде приглядываясь к лобовому стеклу, максимально приблизившись к лицу собеседника.

  - А техосмотр есть?

  - Конечно, командир! – разухабисто-дружелюбно, тоном, который любой водитель использует для  общения с гаишниками.

  Старший ощутил запах табака, зубной пасты, жвачки…чего-то ещё… хрен его знает, чего – не то спиртного, не то чеснока... Парень слегка нервничает… Гаишник повертел документы и молча пошёл к милицейской «семёрке». Водитель «десятки» посмотрел ему вслед, неуверенно кашлянул, неуверенно пожал плечами, неуверенно же потопал следом.

  Сержант протянул в открытое окно мятый файл с правами парня, сказав негромко: вроде пьяный, пробей. Сидевший за рулём молодой лейтенант весело подмигнул. Это было по его части.

   Ну и дальше – как по маслу: что, выпивали? А в трубочку сейчас дунем… Не хотите в трубочку (и слава богу, хрен его знает, что покажет трубка, а алкоголем от парня не пахнет)? А что ж так… А мы всё таки… Пьяный водила – убийца! С днем пешехода! На месте штраф – это как? И сколько? Скока-скока?! Трёха? (Аааа! Попался!) А чё так мало? Вы чё там в своём Мухосранске – Мурманске – Да мне похуй!!! Хоть, бля, Мадагаскаре, совсем расслабились?! Приехал, нажрался, хорошо хоть, не задавил никого. Всё, права отнимаем, ты встрял, тебе предстоит долго наслаждаться прелестями общественного транспорта. И видя, что клиент доходит до кондиции, летёха переходит на панибратский тон, типа, мы приятель, не сволочи, у нас работа такая, а вот, чтоб без обид, клади сейчас червонец, и мы краями (нет червонца – не беда, позволим себя уговорить на меньшую сумму; тут одного из-за полутора тысяч домой через весь город катали). А сколько есть?! Скока-скока?! Опять день пешехода, общественный транспорт, ДТП со смертельным исходом, прочие понты – неместный, нетертый и – что немаловажно - небедный парень теряется, и мы имеем на руках пять с половиной тысяч русских денег. Желаем удачи, не нарушайте.

 

  - Ну как?

  - Пять пятьсот.

  - Красава! А он бухой был?

  - Какая разница? Застремался – значит, было с чего.

  - Тоже верно. Вот слушай анекдот…

 

    -…пиши: в кювете!

  Посмеялись. Старший потопал в машину, молодой взял жезл и направился в сторону дороги.

  -  Здорово, пацаны.

  Милиционеры обернулись.

  Старший – остановившись.

  Младший – на ходу. За таким приветствием обычно следуют лишние хлопоты: застрял – подтолкнуть, заблудился – подсказать и так далее… Рожа только у парня какая-то знакомая… Лейтенант Егоров обернулся ещё раз – но спрашивавший парень оказался не там, где милиционер ожидал его увидеть, а гораздо ближе. И он, не прекращая движения и не сводя со старшего лейтенанта глаз, что-то вытаскивал из-под своего пальто.

 

  Саша Егоров выбрался из машины в сквернейшем состоянии. Он очень сильно ударился головой об руль, и теперь по его лицу к подбородку, а потом по шее за воротник свитера бежали тёплые струйки.

  Рядом кто-то взвыл. Громко, протяжно, надрывно… Грустно, в общем. Саша постоял, пошатываясь и размышляя отшибленной об руль головой, в которой кубарем неслись разные мысли. Доминировала среди них мысль о том, что он сейчас пачкает кровью свитер и что надо умываться. Ещё он представлял, как капли его крови проникают между ворсинок шерстяного свитера, видел как будто каждую из них. Это действовали в его организме каннабиоиды.

  Помимо каннабиоидов были и алкалоиды – Саша Егоров отмечал в тёплой дружеской компании свой день рождения. Сначала дома, а потом они решили поехать развеяться. Ехали на трёх тачках. Колесили по ночному городу, орали, смеялись. Санечка подотстал. В его машине были только он и Дашка, и ее присутствие все время отвлекало Сашу и настраивало на несерьезный лад. Они целовались, ласкались и вообще радовались друг другу настолько, насколько это позволяла ситуация.

  И вот он, Егоров Александр, лейтенант милиции и сын полковника милиции, молодой, красивый и перспективный, именинник, обнаруживает себя в разбитой тачке (новая, только купил!), всего в крови и с непраздничным настроением. Такая смена кадров любого опечалит.

  Тем временем вой по соседству перешёл в рёв. Надрывный, страшный. Как будто кто-то хотел выорать, выкричать, выблевать свою душу. Кто ж так орёт. Дашка? Кстати, где она есть?.. А-а, вон в тачке… головой на торпеде… странно как-то разлеглась… сука, тачка  всмятку… новая… надо умыться…

  Он подковылял к  луже у бордюра, опустился на колени и начал полоскать физиономию, размазывая грязь и кровь. Вой продолжался, и если раньше он шёл фоном, то теперь вдруг настырно вторгся на передний план сознания, принеся с собою головную боль.

  - Бля, да заткнись ты! – крикнул Сашка. Незлобно, болезненно. И вой прекратился. А потом послышались резкие приближающиеся шаги и – уже совсем близко – рык. Никто бы не назвал этот звук иначе. Санечка обернулся на звук только для того, чтобы увидеть приближавшийся к лицу ботинок. Или кроссовок. Непринципиально, эффект один и тот же – Шурик отлетел, головная боль, набухавшая в его голове, лопнула и разлилась по всей внутренней ёмкости черепной коробки. Сознание погасло.

 

  Славик с матерью возвращались из гостей. Из нудных и невеселых. Когда в наше время на вопрос «как дела?» отвечают «плохо», а затем живописуют, как именно плохо – это уже близко к дурному тону. Именно такой беседой в течение двух часов изнуряла их с матерью тетя Катя, одинокая сестра Славкиного дедушки. Мать добросовестно тянула разговор, Вячеслав же, не зная чем ещё себя занять, починил дверцы шкафчиков на кухне и попытался также справить протекающий кран, но у тети Кати не было нужного инструмента. Точнее - был, но последний раз им пользовался покойный дед четыре года назад, и где он сейчас, неизвестно, «я то им не пользуюсь, Славочка, я ведь вся больная».

  Удовлетворение от дела рук своих несколько сгладило общее тягостное впечатление после этого визита, но тут мать, настроившаяся на волну причитаний, затянула свою шарманку «а вот скоро моя старость», переключилась на Славкины грязные ботинки (ну торопился, не почистил, е-мое), на «эту твою девушку, как там ее», прошлась по работе и принялась учить жизни. Славка, головой понимая, что хорошо бы помалкивать – он сейчас слушатель, а не собеседник, все равно огрызался. К моменту, когда они подошли к проезжей части, их беседа уже давно была ссорой; вспоминались взаимные обиды десятилетней давности.

  Это был странный светофор: днём он подмигивал всему  миру жёлтым светом, заставляя пешеходов подолгу стоять на тротуаре в ожидании промежутка в потоке машин. Он жил ночной жизнью: вечером начинал регулировать движение, и продолжал до утра. Было примерно пол-одиннадцатого, уже сильно стемнело; дорога была пуста; светофор радостно уставился на подошедшую пару красным глазом.

  Славка потопал на красный. Чтобы позлить мать, которая осталась ждать зеленого. Чтобы купить в ларьке на другой стороне сигареты и выкурить с нервяков сразу штуки три одну за одной, продолжая злить мать, которая ругала его за курево. Он понимал, что ведет себя как сопляк, но поделать с собой ничего не мог.

  - Девушка, будьте любезны, «Мальборо». Да любое, какое есть. Это значит (вот дура!) - без разницы. Красное есть? Спасибо.

  Цокот материных каблуков за спиной. Мать носила туфельки на каблуках и вообще умело следила за собой – никто бы не сказал, что это сорокачетырехлетняя рожавшая женщина. Отец ею очень гордился.

  Возникший из ниоткуда рёв мотора несущейся на высокой скорости машины быстро перерос в скрип тормозов, слившись с материным вскриком. Глухой удар, потом удар громкий, со звоном и скрежетом, взвизг дуры-продавщицы. Тишина. Окаменевший Вячеслав стоял, вцепившись побелевшими пальцами в решётку ларька, и глядел в глаза побелевшей продавщице. Он боялся обернуться. Потом обернулся.

  Светофора больше не было. Снесшую его машину остановил фонарный столб, она буквально облепила его своей правой передней стороной.

  Мать он нашел глазами не сразу - она лежала  у стены соседнего дома метрах в пятнадцати от дороги. Зацепившись взглядом за этот предмет, он сначала даже не понял, что это, потом, поняв, крикнул «Мама!» и побежал к ней. Подбежав, увидев - оцепенел. Потом, обняв руками страшный кусок мяса, который минуту назад был родным человеком, завыл, сначала тихо, тихонечко, потом всё громче и громче, переходя в надсадный, утробный вопль…

  - Бля, да заткнись ты!

 

- В рубашке родился. Сотрясение – это само собой. Насчет ребер – не знаю, вроде ничего не сломано. Бровь рассек – и хрен с ней. Нога... Хромает. Был бы перелом – не хромал бы, а лежал.

  - А че там с Дашкой, че вы ее не забрали? Тяжелая?

  - Мертвая, брат. Треснулась башкой об столб, в который они въехали. Вся машина в крови.

  - И все из-за этого козла! Перебегал небось дорогу! Блядь, жаль мы его не ушатали там. Хотя, хрен знает, буцали от души…

  - Ни хрена ты не понял! Там еще баба лежала, в стороне. Дохлая. Наш Шурик ее сшиб.

  - Где? Я не видел.

  - А я видел!

  - Хорош рамсить, пацаны. Васек, звони его бате.

  - Почему я?

  - А ты его тезка. И ты ему нравишься. Звони давай.

 

     Славке не дали разгуляться. Едва он успел пару раз ударить вывалившегося из тачки ублюдка, как его самого буквально смело сильным ударом. Он отлетел, поднялся, кинулся, ударил, получил, ударил, получил, ударил – промахнулся, получил, получил, получил… Не соображая, что делает, он, падая после очередного удара, тут же вскакивал и бросался на озверевший мир, убивший его мать и убивавший его. Потом он, пропустив несколько жестких подач, упал, и подняться уже не смог – по нему ходили. Он закричал от боли и бессильной злобы. Еще. Кровь во рту. Закричал еще, уже тише. Еще. По нему продолжали ходить. Потом он услышал чей-то окрик.

  - Стойте, вы че творите! Хорош, убьете же!.. А кто это есть?

  - Да вот, мы подъехали, а он Сашку оседлал и пиздит! Ну, мы его угомонили. Гля, еще трепыхается, - в это момент избитый Славик попытался встать, со стороны это выглядело именно как трепыханье, - Лежать, падла!

  - Парни, а че тут случилось? Че с его тачкой, че это за пацан?

  Тишина.

  - Ноги. Быстро. Быстро, че встали, ну! Придурки, Сашку заберите! Дашка где? В тачке?

  Топот ног, какая-то суета в той стороне, где сбитый светофор и машина.

  - Бляяядь! Ей уже хер поможешь. Аккуратно, в крови не измажься! Бляяя, справили днюху! Все, парни, атас, смываемся. По-рыхлому.

  Топот. Звук хлопающих дверей. Взвывает двигатель.

  Тишина…

 

  - Ты что сотворил, сука! Падла! Мразь! Убью!

  Огромный кулак летел точно  в нос Александру, но в последнюю секунду Сашина мать дернула мужа за руку, и удар пришёлся вскользь.

  - Васенька, ну, перестань, Васенька, ну что ты, Васенька, это ж сын твой!.. – мать причитала, пытаясь заслонить Сашу Егорова от Василия Егорова, полковника милиции, его отца.

  - Уйди, Машка! Уууу! Порешу нахер! Два трупа! Падла! Сука! Убью! – Василий Сергеич продолжал бить сжавшегося в комок сына. Сын рыдал в голос и все норовил заползти под красивый буковый стол.

  - Вася, Васенька, Вася… Вася!!! – женщина взвизгнула, когда отец все же ухитрился попасть сыну кулаком по лицу, голова Саши мотнулась и ударилась об ножку стола, с которого тут же полетела на пол и разбилась чашка. Мать, спасая сына, вцепилась стальной хваткой в правую руку мужа и повисла. Василий принялся бороться с ней, пытаясь освободиться, норовя при этом пнуть сына. Саша забился-таки под стол, но не полностью, как бы демонстрируя родителю некую трусливую покорность, будучи при этом в максимальной возможной безопасности.

  - Вася, Васенька, это ж Сашенька, Сашутка, это сыночек наш…

  Но запал полковника иссякал. После очередного неудачного пинка он встал среди кухни, тяжело дыша, и простоял так довольно долго. Мудрая жена, видя, что Василий немного «отошел», продолжая причитать, быстренько вытащила Сашку из под стола и выпроводила его из кухни. Потом подошла к мужу, неслышно и легко, как тень, и протянула ему стакан с водой. Василий осушил стакан единым духом, а потом запустил им в стену.

  Спасенный Сашка сидел в своей комнате, затаившись, как мышь, и чутко прислушивался к голосам. Слов он почти не разбирал, разве что те, что отец выкрикивал – эти слова его не радовали.

  Ему было очень страшно.

  Мать причитала, отец отвечал резко, словно кирпичи ронял. Саша сжимался. Мать уговаривала, отец молчал – Сашка напружинившись, слушал. Отец орал. Потом молчал. Мать говорила, говорила. Отец молчал. Потом что-то брякнул в ответ. Потом опять. Очень устало.

  Устало.

  Сашка ждал этой интонации, он впитал ее всей кожей, проглотил, не жуя. И ощутил счастье. Блаженство спасения.

  Когда минут через двадцать зашла заплаканная мать, Саша был совершенно спокоен и даже бодр, хотя всячески старался не показать этого. Она повела его к отцу.

  - Ну че, сука, допрыгался? Еще раз: кто там был с тобой...

 

      Слава снова попытался встать. Не получилось. Опять. Не получилось. Опять. Опять. Опять. На пятом, а может пятнадцатом, «опять» ему удалось подняться на четвереньки. Он постоял так где-то с минуту, попробовал встать на колени, и тут его вырвало. За первым спазмом последовал второй, затем третий. Блевать было очень больно, каждая судорога отзывалась в голове и где-то в ребрах, больно было просто дышать… Потом он опять упал.

  Потом он смутно вспоминал голоса, несколько – сколько? - мужских  и один женский, какой-то знакомый, как он потом сообразил – продавщицы из ларька. Его куда-то несут, он издалека чувствует тяжесть собственного тела на чужих руках и боль, сильную и одновременно какую-то тоже далекую. Потом он оказывается в машине, его везут, везут, везут… Опять голоса... Свет в глаза… Его трогают, вертят, раздевают. Он пытается помочь, но его руки обманывают его, он не может поймать пуговицу... Делают укол в вену, в ягодицу. Потом очень больно – зачем-то колют  в спину, в позвоночник…

  И все это время у него в груди, в том месте, о котором он подумал бы, спроси его, где у него душа, ощущалась тяжелая, горячая, невыносимая пустота.

  Мама!..

 

  - Даша, Дашенька! Дааааашенька… Даааашеееенькааааа… Дашунюшкааа… - Ирина Георгиевна придумывала все новые ласковые имена для своей старшей дочери, труп которой она видела в морге. Время первых, истеричных, громких и яростных слез прошло, теперь она плакала тихо. И очень, очень горько. Не могла остановиться, все кругом казалось глупым, нелепым и ненужным; какой-то оттенок, какую-то тень смысла имело лишь тело дочери в морге, и хотелось туда, а не пускали, останавливали, а сил бороться уже не было, и ее удерживали, брали под руки, давали что-то пить, какие-то таблетки, и она садилась, и ее обнимал муж, или дочь, или кто-то еще…

  - Даша… Дашенька… Дашенька…

 

  - Вот-вот, Танюха, страху я натерпелась. А сегодня приходит к нам мужик. Невысокий такой, крепенький и, ну, злой такой.

  - И че?

  - Ну я сразу смекнула, что мент, еще он ксиву не достал.

  - Симпатичный?

  - Да так, ничего. Смугловатый такой, темненький. Капитан, кажется… Ну вот, расспросил он меня, че да как, а потом говорит: машина эта была в угоне, да, и давно уже, вот, и принадлежала она очень хорошему человеку. И что, мужик этот, ну тот, очень уважаемый, и ну, ему не надо проблем. И говорит, мол, а тебе, крошка, нужны проблемы?

  - Крошка? А он, этот мент, молодой?

  - Да нет, лет тридцать с хвостиком. Я говорю: нет, конечно. А тот и говорит, что человек тот, ну уважаемый, совсем ни при чем. Но он готов отблагодарить за услугу. Мы говорит, можем и не делать этого, мы перестраховываемся. Так вот, говорит, запомни и потом, в случае чего, повтори, мол, испугалась и от страха забилась под прилавок, и, значит, ниче не видела. Поняла? А я и говорю: а мне че, мне больше всех надо? Он говорит: вот и умница. И конверт мне дал.

  - И много там, в конверте?

  - Пятерка.

  - Всего-то… Слушай, а та баба, которую убило, не в машине, а другая, она матерью же этому пацану была?

  - Какой там. Молодая была телка. Он ее снял в кабаке, шли домой к нему.

  - Да хорош! Все ж говорят – мать.

  - Все говорят! Ты меня слушай, мне мент сам все рассказал. И еще, сказал, с пацаном с тем все на мази, но может завыделываться, он наркоман. Он мне сразу не понравился, еще как я его увидела.

  - Аааа… Все равно – пять штук как-то маловато. Вот моего соседа отбуцали, он заяву написал, так на чирик своих расрутил…

 

   - Сергей Дмитриевич, очень соболезную Вам и Вашему горю. Поверьте мне, мы уже ищем этого ублюдка. Мы обязательно его найдем.

  - А вы можете мне хоть толком рассказать, что там произошло.

  - Ах, да-да, вы же ничего, кроме слухов, не знаете… Они ехали на трех машинах, Саша с Дашей ехали последними…

  - Скажите, он был пьян?

  - Кто?

  - Конь в пальто! Сашка, кто еще!

  - А вы как думаете?

  - Он всегда ездил пьяным.

  - Это был день его рождения. Я не буду вам врать, будто он был, как стеклышко. Да, он выпил две рюмки. Вы прекрасно понимаете, что после такой дозы человек вполне адекватен. Он не был виноват. Его подрезал другой автомобиль, даже слегка зацепил, Саша, чтобы избежать аварии, дернул машину вправо... это инстинктивное движение… не был он виноват.

  - Кто еще видел ту, другую машину?

  - Продавщица из ларька – и та мельком. Толку мало, говорит «какая-то красная». Дура. Сашка утверждает, что это была «Вектра». Номер, естественно, не рассмотрел. Но я обещаю, мы найдем убийцу Дашки. Этот парень от нас не уйдет – два трупа и тяжкие…

  - Два?

  - Конечно. А разве вы не слышали? Там женщина дорогу переходила. Он и ее. Насмерть.

  - Сука. Куда вы только смотрите… Такое на дорогах творится…

  - Очень неприятно об этом говорить, вы конечно правы. Но это только в анекдотах мы всесильны и ужасны, в реальности же иной раз ребята бензин на свои деньги заливают, чтоб на дежурство выехать. Как там Ирина Георгиевна?

  - Угадайте… Плохо, конечно… Спасибо Леночке, на ней сейчас весь дом… Сестру потеряла, мать норовит из окна выброситься, я тут как ошалелый… толку с меня… - неплохо державшийся до этого момента Сергей Дмитриевич вдруг захлюпал носом, у него задрожали губы, и он, всхлипывая, стал рассказывать капитану милиции, «смугловатому такому, темненькому», как же тяжело ему сейчас. Милиционер профессионально отключился, - он стоял, кивал, поддакивал и думал о своем. То, что он сейчас сказал отцу покойной Дашки, отличалось от версии «машина давно, бляха-муха, в угоне, спасибо что нашли». Надо будет не забыть увязать все в узелок. Да, и бабки…

  Сергей Дмитриевич тем временем перешел на тихий плач. Милиционер постоял, а потом крепко обнял его, что заставило несчастного отца разрыдаться в голос. Из двери выглянула испуганная Лена, вторая дочь Даниловых. Капитан успокаивающе кивнул, Ленка кивнула в ответ, дверь закрылась.

  В общем, трогательная разыгралась сцена. Сергей Дмитриевич потом долго извинялся, что допустил недостойную мужчины слабость. Капитан, видя, что атмосфера существенно потеплела,  решился продолжить разговор.

  - Сергей Дмитриевич, есть еще два момента. Первый, о котором чуть не забыл – деньги…

  - Какие деньги! Что вы, что вы…

  - Успокойтесь, машина была застрахована. Вот сумма компенсации…

  - Так машина же не наша…

  - А это такая страховка, «каска» называется, ну, вот, в общем, она страхует и от ущерба, причиненного пассажирам.

  -Правда? Вы не обманываете меня... Нет, я не могу их принять… Перестаньте, молодой человек, мы, слава богу, не нищенствуем…

  - Правда-правда. Все хорошо, берите. Сумма, конечно невелика, всего сто тысяч…

  Всего. Сумма и впрямь не огромна, хоромы не построишь, но для Даниловых – вполне и вполне весомая. И, тем более, если страховка…

  «Падающего – подтолкни», - сказал довольно давно один очень оригинально мысливший человек. Капитан этой фразы не знал, но, видя колебания собеседника, решил-таки подтолкнуть.

  - Все, все, все… вот, конвертик я кладу сюда… пожалуйста… нет, нет... Ну что мне его, выбросить что ли?.. Берите... У вас расходы впереди большие... Берите... Все, вот он лежит здесь, я его тут оставлю.

  Втюхал.

  - Да, и еще одно. Я попрошу вас об одолжении… дело в том… вы же знаете, кто у Саши отец… в общем, не надо бы фамилии «Егоров» светиться в этой истории… Василий Степаныч тут вообще ни при чем… Я надеюсь, вы понимаете меня… Раз уж все так получилось… Короче, официальная версия события будет несколько отличаться от того, что я вам рассказал…

 

   В первый же день пришел отец. Славка с трудом говорил – губы порваны и заштопаны, башка чуть ноет. Сцена в общих чертах повторила предыдущую: один мужчина утешает другого. Славка слушал не так профессионально, как капитанчик, но тоже неплохо справился. Отец испытал облегчение и от слез, и от вида родного человека, пусть и на больничной койке. Славке было его очень жаль. И мать тоже было жаль. И в груди – ну, там, где душа, было все также. Пусто и горячо. Горячий вакуум.

  Всю следующую ночь Славик не могу уснуть. Болело все тело. Не отпускали тяжкие думы. Девчонки-медсестрички давали ему димедрол – как снотворное. И бузовали в токсичных дозах анальгин – как обезболивающее. Бессонница и боль были результатом.

  Лишь под утро парень забылся тяжкой дремотой, но тут же его разбудили – обход. Потом – завтрак. Больничную баланду он трескать не стал, скушал один апельсин из принесенных вчера отцом.

  А потом пришел новый посетитель. В звании капитана.

 

  - И ты говоришь, его свалил, но тут подъехали его друзья и избили тебя?

  - Да. Все так и было.

  Они находились в кабинете завотделением. Специально для встречи с этим человеком Славу привезли сюда на каталке – после спинномозговой пункции людям некоторое время лучше воздерживаться от резких движений, дырка в хребте слегка «подтекает».

  - И кто-нибудь это видел?

  - Продавщица из ларька должна была видеть.

  - Она говорит, что как только раздался удар, она спряталась под прилавок.

  - Когда раздался удар, она стояла прямо напротив меня. Я глядел ей в глаза, никуда она не пряталась.

  - Она утверждает обратное. Но – не суть. Вот какая ситуация… Машина, которая сбила твою мать, принадлежала одному очень серьезному человеку. Но ее угнали четыре дня назад…

  - Вместе с девкой?

  - Какой?

  - Там в тачке была девка. Допросите ее.

  - Мы не медиумы, с мертвецами не болтаем. Но мы рады, что ты так хорошо запомнил все детали… Скажи, а этого парня, ну, которого ты бил, ты смог бы опознать?

  - Да. И еще, те люди, которые потом меня били, они назвали его Сашкой. А девку – Дашкой. Пробейте, что за Дашка…

  - Я рад, что ты чувствуешь себя настолько хорошо, что уже учишь органы делать их работу. Стой, не перебивай! Так вот, кроме официальной, так сказать, миссии, есть у меня здесь и неофициальная. Хозяин машины попросил меня помочь ему избежать скандала… Он, естественно, ни в чем не виноват, но он очень серьезный человек, и очень дорожит своей репутацией. Ему бы хотелось максимально быстро замять эту ситуацию.

  - Как его зовут? Почему он сам не пришел?

  - Сам? – переспросил милиционер язвительным тоном. Он пришел сюда, настроившись на тон сострадательно-покровительственный. Парень в прострации: потерял мать, избит… В своем воображении капитан рисовал его почему-то деморализованным. А он, смотри-ка, хамит. Главное, чтоб орать не начал. Персонал, конечно, сюда ломиться не станет, но все же... – Действительно, а что это начальник РОВД не пришел к тебе в гости…

  - Начальник РОВД в каком звании?

  - Что? Полковник, а почему?..

  - Не он. Если полкану, конечно, не двадцать лет.

  - Полкану, как ты изволишь выражаться, конечно, не двадцать лет. Я тебе говорю: уважаемый человек, ему ни к чему скандал…

  - А сын у него есть?

  - Что?

  - Ну или племянник там, еще кто…

  - Сын есть.

  - Как зовут?

  - Не знаю. – сказал капитан, и, осознав, что расслабился и потерял инициативу в разговоре, гаркнул привычно: - Здесь вопросы задаю я!

  - Знаете, знаете. Саша, да?

  - Так, дружок. Вижу, разговора у нас с тобой не получится. Ну будь здоров, не кашляй. Вернемся к беседе позднее.

 

  В лесопосадке стоит «девятка». В машине сидят трое. На заднем сиденье сидит Слава, только вышедший из больницы - после пятидневного пребывания. Выписали за нарушение режима, он сбежал к матери на могилу. За рулем наш старый знакомый капитан, справа от него средних лет высокий мужик. Тоже ме… сотрудник правоохранительных органов. Эти трое играют в спектакле «Хороший и плохой». Смуглый капитоша - плохой, высокий – хороший; роль Славы не определена заранее, он импровизирует.

 Длинный: Пойми, Слава, уже ничего не изменишь. Да, это был Санька Егоров. Дальше че? Ты прав, спору нет, мать – святое… Но и мы тоже правы – по своему.

  Смуглый: Ты думаешь, ты его посадишь? Хер ты угадал. Отмажем, я тебе базарю…

  Длинный: Парень, ты нас пойми, Сашка же чей-то сын, чей-то друг…

  Слава: Да, сын. Чей-то.

  Смуглый: А с другой стороны, можно же немного перекрутить ситуацию. Ты избил сотрудника милиции при исполнении. Можно же и так поглядеть на эту ситуацию.

  Длинный: Парень, зачем кому-то портить жизнь? Все, косяк случился, ничего не изменишь. Ты хочешь бодаться, ты хочешь по плохому?

 Слава: Да, случился косяк.

  Смуглый: Бля, да ты получишь по плохому, понял! Закатаем на нары, а там, на нарах, бывают очень хуевые ситуации!.. Драка между заключенными, попытка к бегству! Все, что угодно!

  Длинный: Мы можем по-плохому, мы можем так по-плохому, что просто рынздец как по-плохому, но мы этого не хотим. Мы все понимаем, не твоя это вина. Но, брат, давай разруливать проблему… Вот, тебе предлагают хорошие бабки.

  Смуглый: Че отказываешься? Гордый? Или миллионер подпольный?

  Длинный:  Слава, никто не спорит, мать тебе это не вернет... Мать тебе никто не вернет.

  Слава: Да, не вернет.

  Длинный: Брат, мог бы я ее оживить, я бы оживил, не, ну че ты, ну, друг, ну, не могу я это сделать.

  Смуглый: Бери бабки, друг, пока мы добрые (кидает Славе на колени конверт).

  Слава берет конверт правой рукой. Нащупывает внутри стопку купюр, берется за нее. Левая у Славика загипсована, поэтому он вцепляется в конверт зубами, и, сгибая его правой рукой вниз, одновременно поворачивая голову к плечу, разрывает вместе с деньгами. Швыряет обе половинки обратно в лицо смуглому. Некоторые купюры вылетают, рассыпаются по полу машины. Немая сцена.

  Слава: (спокойно и негромко)  Договорились, парни. Я все понял. Бычить не буду.

  Слава вылезает из машины. Идет по проселочной дороге в сторону домов, которые метрах в трехстах. Девятка едет за ним.

  Смуглый: Зря ты так, парень.

  Слава: Наверное.

  Длинный: Славка, давай подбросим хоть.

  Слава: Не надо, пацаны. У вас работы до хрена.

  Длинный: Хорош, не ершись! Давай, щас отвезем, откуда привезли.

  Слава: Слышь, я хер пойму, ты че оглох? Я сказал – договорились. Я сказал – сам дойду. Поезжай кого другого подбрось, бабок скалымишь. На кофе.

  Машина уезжает. Славка один медленно идет в сторону домов.

 

  - Придурок, а хули он бабки не взял?

  - Подумай.

  - Подумал. Придурок.

  - Придурок у тебя в штанах. Че там с грошами.

  - Че с грошами? Порвал гроши. Гроши порвал, но они восстановлению-то подлежат... Слушай, он их порвал, он сказал – договорились, он их бросил тут... Выходит, они теперь наши? Мы их склеим, и…

  - Они не наши и мы их не склеим. Хотя, склеить-то мы их как раз и склеим…

 

Антракт.

 

  Не большой, но и не очень маленький городок, райцентр, в нем один заводик или фабрика; если два заводика – вообще мед. Если заводы работают – хорошо, нет - плохо. Если работают под руководством своих – хорошо, больше бабок остается в городе; если хозяева из другого города (интересно, из какого) – хуже, большая часть бабок тогда идет в столицу. Кругом полно земли, но люди разучились с нее кушать, а государство их не очень-то поощряет, предпочитая покупать сельхозпродукцию за рубежом. Наверное, так вкуснее. Почти наверняка так вкуснее. Кому-то.

  Люди работают на этом заводике, на рынках, в бюджетных предприятиях. Очень неплохо считается устроиться в какую-нибудь московскую контору. «Евросеть», «Эльдорадо» и прочие не испытывают проблем с желающими трудоустроиться, по крайней мере если говорить о количественной стороне.

  Полно наркоманов. Такое впечатление, что не только шприц, «баян», как говорят наркозависимые товарищи, но и «винт» можно раздобыть в ближайшей аптеке.

  Еще люди пытаются развивать свой малый бизнес. И очень хотят уехать, и уезжают.

  Хозяева этого города: мэр, главмент и/или главвор. В положняке главврач и прочие главы. Эти люди вершат судьбы: вознесут, если захотят, низринут в прах или хотя бы конкретно опустят, если захотят. Простые люди и впрямь пытаются делать свой малый бизнес, ибо бизнес сколько-нибудь большой давно уже сделан. Хозяевами.

    Если главмент круче главвора, это хорошо, больше порядка. Если они на одном уровне – хуже, ибо порядка меньше. Вот.

  Где это? В России. Где именно? Да везде.

  В середине спектакля безалаберный режиссер вдруг решил, что пора расставить декорации. Что ж, декорации расставлены. Продолжаем.

 

  И жизнь вернулась в привычное русло, точнее в русло, похожее на прежнее и ставшее со временем привычным. Сначала Славке очень хотелось уединения, но жизнь есть жизнь, и есть счета, которые надо оплачивать. Славик ходил на работу, встречался с девушкой, ссорился, мирился; потом расстался. Расставание и одиночество вынудило его отправиться на поиски новой подруги – кино, дискотеки, друзья, компании.

  И все это время та ноющая пустота, которую впервые он ощутил в больнице, в день гибели – убийства – матери, оставалась. Славка не плакал ни разу, даже в первое утро после ее гибели, когда, придя в себя после беспамятства, с ужасом осознал – все.

  Пустота эта не исчезала потому, что Славик не хотел ее исчезновения. Жизнь отняла у него мать, отняла вообще по беспределу, и дала ему взамен эту горячую дырку в грудной клетке. Эту дырку можно было выплакать, заполнить сладким «ничего не изменить» и «жизнь продолжается». Этот путь Вячеслава не устраивал, хотя и соблазнял своей легкостью. Еще ее можно было залить. Зацементировать. Кровью, как бы громко и пафосно это не прозвучало.

  План был прост – завалить эту падлу. Точка. Как? Да как угодно. Молотком или авторессорой в подъезде. Или ножом. Видного американского деятеля Джона Кеннеди завалил дилетант из снайперской винтовки. Видного еврейского деятеля Ицхака Рабина завалил дилетант из пистолета, пройдя через тройное кольцо охраны. А этот ментеныш – не Рабин и не Кеннеди, уж как-нибудь сладим. Идея мести заслонила все остальные жизненные интересы, Славик был целиком поглощен ею, но мысль об отце остановила его. Сердце у отца было неахти, непонятно, как он сдюжил, потеряв жену. Наверное, вспомнил о сыне, и не дал мотору заглохнуть. Понимание того, что этот человек не перенесет потери еще и его, Славки, и заставила парня вернуться к жизни, «похожей на прежнюю и ставшую привычной».

    Так они и жили. Батя получал пенсию, делал почти всю работу по дому, гулял с собакой, ездил на огород. Славка работал и помогал бате, когда было время.  При этом Славка никого не планировал прощать. Но, как сказал один умный циник (интересно, а циники бывают идиотами?) кажется Макиавелли, «месть есть блюдо, подаваемое холодным». Слава ждал.

 

  Примерно месяца через четыре после смерти матери отец подошел к Славке и попросил разменять тысячную купюру. Славка достал из кошелька сотенные, отсчитал, дал бате. Отец протянул ему «штуку». Неровно порванную и заклеенную скотчем.

  - Откуда у тебя такая?

  - Такими пенсию дали.

  На день рождения отец подарил Славику фотоаппарат. Цифровой. Дорогой. С дикими наворотами – чувствовалось, что продавцы, уцепившись за возможность втюхать что подороже, не упустили ее. Сказал, что купил в кредит. Славик ошалел.

  Когда через месяц пенсию опять дали рваными  купюрами, Славик, дождавшись, когда отца не будет дома, предпринял обыск и без труда обнаружил конверт, в котором лежала стопка тысячных купюр. Все, как одна, были порваны и склеены скотчем.

        

  - И ты взял?

  - Взял, сынок. Ну, а что – никого ж не вернешь… И не поймаешь того, кто машину угнал…

  - Какую машину? Кто, на хер, угнал? Че за херня? Почему, почему ты поверил этому?!

  - Сынка, да неужто я для себя, тебе ж на ноги становиться, ты молодой ведь…

  Славка орал, отец защищался. В запале Славик рассказал отцу, о том, что тогда, в машине, менты сами признались, что да, это был Егоров-сын. Потом отцу стало плохо с сердцем.

  Потом они помирились. Отец предлагал сыну брать денег, сколько нужно, там много, ты ж молодой, поживешь, как человек. Славка обрубил – нет. Всю тяжесть этой кучи он оставил на совести отца. Батя и сам к ней больше не притрагивался, но особые, доверительные, почти идиллические отношения, которые возникли между отцом и сыном после совместно пережитой трагедии, рассыпались. Между ними возникла не стена - пленка, которую никто не мог (не пытался?) разорвать.

 

  Однажды Славку остановил гаишник. Славик вышел. Александр Егоров топал к нему, еще не видя, кого остановил. Он вглядываясь в лобовое стекло, рассматривая стикеры техосмотра и страховки.

  - Здравствуйте, Ваши права. – День выдался ясный, солнышко весело отражалось от лобовухи, Саша щурился, приглядываясь. – Что ж машина такая грязная?

  Увидев боковым зрением протянутые документы, он взял их. А Славка не отпустил. Санечка удивленно вскинул глаза:

  - Слышь…

  - Здравствуйте.

  Слава рассматривал убийцу своей матери спокойно, слегка прищурившись. Для Егорова это было совершенно неожиданным стрессом, его душа упала в пятки и где-то в пятках со звоном разбилась. Во рту пересохло, он сглотнул. Кадык дернулся вверх-вниз. Он отпустил Славкины бумаги. Вячеслав снова их ему протянул, сделав полшажка вперед. Саша отступил на шаг. Снова сглотнул. Он начал понемногу справляться со своим нервяком, но видеть перед собой этого парня ему совсем не хотелось.

  - Можете… продолжать движение.  

 

  - Молодой, человек, ваш отец очень хочет с вами поговорить. Но говорить ему вообще-то нежелательно, особенно подолгу.

  - Так что мне делать?

  - Вас, кажется, Вячеслав зовут? Вячеслав, он в палате интенсивной терапии. В тяжелом состоянии, шансы выжить – пятьдесят на пятьдесят. Если ему не дать встретиться с вами, может стать хуже, он очень переживает. Поэтому, идите сейчас к нему и быстренько его успокойте. Договорились?

   В мужском ПИТе на данный момент отец был один: двое мужиков друг за другом покинули ПИТ, один – в палату общего режима, второй – в реанимацию, а потом – к Богу.

  Отец лежал на высокой и жесткой кушетке. Он был уже не такой серый, как в момент приступа, когда на кухне он стал задыхаться, не мог говорить, но Славка и без слов сообразил – сердце, влил ему в рот рюмку водки и кинулся вызывать скорую.

  - Славик, сынок…

  - Да, пап, я здесь. Че ты, как ты?..

  - Славка… вот, похоже, и все… - отец силился говорить громче, но у него это не получалось.

  - Пап, не надрывайся, я слышу, - Слава пригнулся к самому его рту, чтобы отцу было не так тяжело говорить, - пап все хорошо, ты не торопись, я здесь…

  - Славка, сынок, сынооочек, я ж тебя вот таким вот, крохотным, помню… я ж тебя из роддома забирал, на руках нес… Славик…

  Отец после каждой фразы делал долгую паузу, отдыхал, закрывая глаза и тяжело дыша. В эти паузы говорил Славик, говорил тихо и ласково, поглаживая его руку: тише пап, не торопись, все хорошо, не спеши, я здесь, не торопись… На единственном во всей палате стуле сидела медсестра, и Славик сначала стоял, согнувшись, потом встал на колени. Через некоторое время медсестра подошла и подала Славке стул, а сама, видя, что парень ведет себя адекватно и на пациента хорошо действует, куда-то вышла.

  Батя перебирал всю жизнь, все самые эмоциональные, самые важные, самые светлые моменты, Славик слушал. Зацепившись за образ жены, Славкиной матери, отец стал рассказывать, как они познакомились, как долго он за ней ухаживал... Как он ее любил…

  Отец зажмурил глаза. Из под век текли слезы.

  - Сынка, прости меня за мать… Прости, сынка…

  Потом они долго сидели молча. Потом медсестра выгнала Славку.

  Славик постоял в коридоре и направился в кабинет завотделения. В кармане у него лежал конверт с двумя порванными и склеенными скотчем купюрами – взнос в пользу бесплатной медицины.

 

  Отец пошел на поправку, и через три недели Славик забрал его домой.

  А через неделю был еще один инфаркт. Ночью. Врачи приехавшей скорой ничем не смогли помочь – смогли уже лишь констатировать.

  Гном, их пуделек, папин любимец, скулил всю ночь.

 

  Слез опять не было. Вечером, когда уже похоронили, помянули и немногочисленные гости разошлись, Славка сидел на кухне и думал. Точнее, чувствовал, как края горячей невидимой раны в груди вновь, расползаясь, кровоточат. Он выпил бутылку водки – его отпустило. Потом он упал на диван и отключился.

  Проснулся рано утром, и совсем без похмелья. Голова была ясная, как раннее сентябрьское утро за окном. Он сел за стол и начал прикидывать список дел, которые надо бы закончить.

 

  - Как его звать-то, напомни.

  - Гном. Ну что, дядя Яша, заберешь?

  - Забрать-то заберу, а  не жалко тебе его отдавать-то?

  - Жалко. Но я на работу устроился, на хорошую, денежную. Там занятость – с утра до вечера, и командировки. А с ним же гулять надо.

  - Ясное дело. Как там у вас в городе вообще собак держать можно, не понимаю… Он же такой зверь, ему воля нужна, чтоб побегать было где.

  - Твоя правда. На вот, возьми, - Славик протянул заготовленные тысячные купюры. На кормежку.

  - Да ты че, Славичек? Тут всю семью кормить можно!

  - Бери, бери, дядь Яша, не последние. Я ж говорю – хорошо устроился.

  - Ну, это, как знаешь… Как говорится, дают – бери… это, бьют – беги… Что ж

они рваные-то все?

  - Откуда я знаю? Такими аванс дали.

 

  Тетя Катя не могла на Славку нарадоваться. Раньше месяцами не заходил, а теперь вот уже неделю целыми днями у нее. Все что-то ремонтировал, красил, клеил.

  - Теть Катя, ремонт невозможно закончить – его можно только остановить. Я останавливаю – уезжаю скоро.

  - Что?..

  - Уезжаю, говорю!

  - Куда, Славушка?

  - Работать, в другой город.

  - Ась?.. Не слышу я, солнышко…

  - Говорю, уезжаю надолго в другой город! Надолго! Вернусь нескоро! Нет, НЕ СКОРО! И, это, вот, я недавно в лотерею выиграл! Мне эти деньги там не понадобятся – пускай у вас полежат! Хорошо? А если нужно что – тратьте, не стесняйтесь!

  - Что говоришь?.. Как это – тратьте?.. – старушка очень удивилась. – Не мое же…

  - Тратьте, не переживайте! Все хорошо! – при разговоре со старым и глухим человеком любая аргументация превращается в глаголы повелительного наклонения.

  - Ну, как скажешь… Мне они тоже особо не нужны – ну, пусть полежат… - тетя Катя осторожно заглянула в конверт. – Ух ты!.. Сколько ж тут?.. А что все рваные?..

  - Не знаю, такие в кассе дали.

  - Ась?..

 

  Вы кино «Брат» смотрели? Ну так вот, ситуация, которая описана ниже, украдена оттуда.  - Дед, продай ружье.

  - Мильен!

  - То много. А вот парой тысчонок обойдемся. И патроны тащи.

 

  Это был участок дороги длинной метров триста, который вел от трассы федерального значения, шедшей в обход, в сам город. Находился этот участок на городском балансе, и был он по гладкости дорожного полотна сравним, наверное, с каким-нибудь автобаном Берлин – Мюнхен, или чем-нибудь в том же духе. В народе этот отрезок звался просто и точно: «кормушка», и весь город был уверен, что сотрудники ГАИ с каждой получки  отчисляют грошики на поддержание этой дорожки. Ибо «кормушка» кормила.

  Знак «Энск» стоял сразу в том месте, где «кормушка» вливалась в трассу. Съехавший с трассы водитель на него, как правило, внимания не обращал: после трассы в городской режим езды переключиться вообще несколько сложно, а тут еще такая дорожка! И дорога добросовестно несла очередную машинку доблестным милиционерам, которые, поставив свою тачку в скверике в другом конце «кормушки», сидели на лавочке, постреливали  из радара и собирали полтинники.

  Этот скверик был в полукилометре по прямой от Славкиного дома. Славка купил бинокль – теперь милицейская «засидка» стала как на ладони. Ежедневно по нескольку раз Славка подходил к окну и глядел в бинокль – как там наши. Он ждал. И дождался.

 

  -  Здорово, пацаны.

  Милиционеры обернулись.

  Старший – остановившись.

  Младший – на ходу. За таким приветствием обычно следуют лишние хлопоты: застрял – подтолкнуть, заблудился – подсказать и так далее… Рожа только у парня какая-то знакомая… Лейтенант Егоров обернулся ещё раз – но спрашивавший парень оказался не там, где милиционер ожидал его увидеть, а гораздо ближе. И он, не прекращая движения и не сводя со старшего лейтенанта глаз, что-то вытаскивал из-под своего пальто. «Что-то» оказалось обрезом охотничьего ружья. Достав его, Славик, не останавливаясь, выстрелил. Сашка  Егоров схватился за живот и упал на спину. Славка пошел к нему, спокойно и быстро. Тот барахтался, словно майский жук, перевернутый на спину; руками он вцепился в рану, между пальцами пузырилась кровь. Потом замер, уставившись на Славку, зрачки расширились от ужаса, закричал «Ааааааа!». Вячеслав посмотрел в сторону второго гаишника – тот стоял, раскрыв рот и расставив руки, его лицо выражало полнейшее смятение.

  - Стоять. Мордой в пол, руки за голову.

  - А?

  - Мордой в пол, я сказал! Сука, завалю нахер!

  Милиционер принял требуемое Славкой положение у колес их служебной машины. Славик снова перевел ствол на Сашку.

  - Пацан, ты че творишь! – второй гаишник пришел в себя довольно быстро. Он лежал, но уже почти наверняка вспомнил о кобуре на поясе. Хорошо. – Ты думаешь, че с тобой потом будет? Ты ж никуда не денешься!

  Ааа… Ну, никуда – значит, никуда. Славик наступил ногой на грудь Егорову, и второй, еще не разряженный ствол обреза уставился ему прямо в глаз. Егорову-младшему оставалось жить несколько страшных секунд, эти секунды Славик выпил, одну за одной. Потом он нажал на курок.

  Брызнула кровь. Слава смотрел на нее, она была повсюду, и ему казалось, что она затекает ему в грудь, заполняет, заставляет утихомириться и остыть ноющую пустоту. Ему стало очень спокойно.

  - Бросай ствол, руки за голову! Давай сука, а то стреляю! – второй гаишник лежал на прежнем месте, но в его руках появился табельный ПМ. Молодец, неплохо считает до двух.

  Старый конь бразды не спортит, Славик не зря был уверен в этом дядьке. Но он не стал бросать ствол, наоборот, он его переломил, выбросил стрелянные гильзы и начал заряжать по-новой. Успел запихать в ружье лишь один патрон, как грохнул выстрел. Правая нога у Славки подкосилась, он упал. Ты смотри, по ногам стреляет. Какой гуманный, небось, и не давит никого в пьяном виде…

  - Лежать! Ствол бросай, сука! Бросай, сказал, завалю!..

  Славка приподнялся, опираясь на здоровую ногу и руку, и выстрелил в машину, у которой лежал милиционер. Выстрел разворотил железо двери в полуметре от гаишника, и тот не стал больше искушать судьбу. Две пули подряд он положил Славке в грудь.

  Воцарилась тишина. Потом последовал еще один выстрел – это старший, и теперь уже единственный гаишник сделал предупредительный в воздух.

    ..^..


Высказаться?

© Алексей Концевой