Вечерний Гондольер | Библиотека


Александр Лобычев


Пушкинская, 111

Я и не заметил толком, когда же именно на исходе девяностых в конце Пушкинской улицы во Владивостоке, там, где она сбегает на Светланку в районе остановки «Авангард», исчез старый деревянный дом № 111. Проезжая как-то мимо, я увидел вместо него уже пустое место с вырытым котлованом. Чувство было такое, словно из книги моей судьбы с корнем вырвали, может быть, самые искренние, самые горячие страницы – первые более-менее стоящие стихи, литературные знакомства, поэтические застолья, вперемешку со своими и чужими стихами, частыми сигаретами и вином, братание над строками любимых поэтов и споры до вражды, до следующей встречи в этом доме, где жила поэтесса и староста (так это тогда называлось) литературной студии «Мастерская» Раиса Мороз.

    Студия официально просуществовала примерно пятилетие – с 1978 по 1983 год. А возникла она после смерти Геннадия Лысенко, когда поэтическое объединение «Лира», которое он вел, возглавил поэт и писатель Юрий Кашук. И первое, что он сделал, – переименовал объединение в студию и назвал ее «Мастерская», коротко объяснив, что лира – это самая мелкая  в мире монета. Этот профессиональный жест сразу же дал понять всем молодым литераторам, что здесь они будут заниматься настоящим делом, учиться мастерству, а не предаваться графоманскому рукоделию в  роли литературных приготовишек.

    Отбор в студию был жестким - по рукописям,  а не по желанию.  Потому и народ подбирался своеобразный, с подлинной литературной искрой, причем каждый с характером и судьбой: штурман Федор Макаров, открывший в рейсах собственный вариант верлибра, бывший военный подводник Александр Радушкевич, закоренелый горожанин, истово исповедывающий крестьянскую тему поэт Юрий Павленко, инженер и утонченная до богемных дерзостей поэтесса Татьяна Вассунина, музыкант и писатель-фантаст Феликс Аксельруд, судовой врач и прозаик Олег Волошкевич, художник и прозаик народного направления, в духе «деревенщиков», Владимир Вещунов, фельдъегерь и автор крепкой морской прозы Александр Гринько,  буйно одаренный рабочий с Дальзавода поэт Юрий Рудис, слесарь Александр Куликов, настолько мастеровитый, что ему подвластна была любая поэтическая форма  – от пародии до изысканной элегии, голубоглазый и белокурый шофер Леша Рассказов, безоглядно шедший в своих стихах по стопам Лысенко и уткнувшийся в конце концов в житейский тупик и безумие, школьник Витя Ненилин, упрямо утверждавший личное поэтическое направление, – эго-мистицизм…

    Вижу, необходимо прерваться, а ведь это далеко не полный список только основного состава молодых прозаиков и поэтов студии, были еще и Юрий Кабанков, учившийся в начале восьмидесятых в Литинституте в Москве, был Александр Романенко, друживший со студийцами, была Валентина Андриуц, принесшая еще восьмиклассницей стихи Кашуку. А вообще «Мастерская» вовлекала в свою орбиту многих писателей не только Приморья, но и Дальнего Востока, и дальше - до Москвы, в чем, конечно, была поначалу заслуга Юрия Кашука, а затем уже литературные связи росли сами собой.

    Я пришел в студию весной 1981 года и тут же, глянув на студийцев, послушав их отклик на мои беспомощные стихи, понял, что здесь моя родина, что литературный кружок в университете, куда я захаживал, просто детский утренник в сравнении с взрослой творческой жизнью в «Мастерской».

    Студия обитала в двух местах – в Союзе писателей на Алеутской, 19, где проходили творческие занятия, и на Пушкинской, 111, куда стекались после заседаний, а также собирались по разным литературным делам, праздникам, дням рождения, или встречались вдруг, по наитию.  В Союзе царила безраздельная власть Юрия Кашука, правда, вполне товарищеская, без официальщины, державшаяся на интеллектуальном авторитете и на педагогическом тонком чутье руководителя. А дом на Пушкинской целиком стоял на человеческом таланте и обаянии Раи Мороз. Она превращала эти студийные сборища в литературные спектакли с раскованным сюжетом, где поэзия неразрывно переплеталась с застольным вдохновенным вздором, литературными разборками и остроумным злословием, житейскими анекдотами и рассказами.

    Раиса была не только блестящим импровизатором  в своих живых и насыщенных ироничным ядом житейских историях, тонким дипломатом  в отношениях между студийцами и другими гостями, но и самой хлебосольной хозяйкой, с поистине русским размахом, если на столе даже и присутствовали одни корейские закуски, которые она сочиняла буквально из воздуха. Кстати говоря, корейская еда была у нее настолько вкусной, а в восьмидесятых поесть что либо корейское было попросту негде, если ты, конечно, не кореец, так что помимо своей литературной и дружеской ауры дом на Пушкинской обладал еще и кулинарной притягательностью. Шли на запах – в стихах, и в доме: «Чимчи готовят в ноябре. / Ледок на лужах тонкий, хрусткий. / Гора капусты во дворе. / Вот мама, взяв вилок капустный, / тугой, как шар, большой кочан, / погладив, опускает в чан… / Морковку сладкую и лобу / шинкую тонко-тонко, чтобы / смешать в начинке их потом / с горючим перцем,  чесноком».

    Писатели из самых разных уголков Дальнего Востока и страны появлялись в ее доме едва ли не чаще, чем в Союзе писателей, поэтому в литературных кругах Владивостока вокруг имени Раи Мороз вились самые разнообразные интригующие слухи. Я собственно и услышал впервые о ней и ее доме от преподавателя университета Владимира Мельника, который и вел литературный кружок на филфаке. Он, уж не помню точно в каком контексте, сказал, что у Раи Мороз происходят идеологические сходки «Мастерской». Там, как выходило по его словам, и вырабатываются антисоцреалистические, еврейско-корейско-масонские, что ли, принципы студии и плетутся заговоры против советской приморской литературы. Время было хоть и по-брежневски благодушное, но прихотливое, с подводными течениями бреда.

     «Мастерская» в литературной жизни Приморья и в самом деле занимала особое место, это был некий противовес объединению «Творчество», которым руководил Борис Лапузин. Существовало это объединение при газете «Тихоокеанский комсомолец», а точнее, при власти, со всей вытекающей отсюда комсомольской атмосферой внутри, беззаветно насаждаемой руководителем, и мажорными, беспомощными  в своей массе стихами, которые и продвигались по инстанции в краевую и союзную печать. Этакая молодая литературная поросль режима – ты служи, остальное приложится. Хотя и в «Творчестве» появлялись интересные поэты, Вячеслав Протасов, например, не все так однозначно. Но и студия вовсе не была кучкой диссидентствующих поэтов, поскольку Кашук, просвещенный коммунист и осторожный, мудрый человек, на собственной шкуре знавший, что такое тяжелый пригляд власти за литературным свободомыслием, выносил всякую идейную оппозицию за скобки «Мастерской». Главное в общении студийцев – литературная учеба, поэзия, обретение мастерства, осознание своего творческого труда как основного дела жизни. Надо пробиваться в литературу, а не в Союз писателей, – писал и повторял он.

    Ну а в доме  Раи Мороз литература становилась просто образом жизни, воздухом, которым дышалось взахлеб. Кипел молодой поэтический азарт, подстегивала явная, но почему-то не отчуждавшая, а сближавшая творческая конкуренция, объединяло чувство родства, на долгие годы скреплявшее дружбы, что и возникали в доме на Пушкинской, в комнате с высоким потолком, с оранжерейным окном во всю стену, которое то и дело приходилось распахивать, так было дымно, шумно и жарко от ощущения молодости и поэзии, кипевшей в венах. И об этом тоже ее стихи: «Давай утихнем, помолчим, / без этих да, без этих но. / Гляди, как светится в ночи / мое огромное окно. // Оранжерейное окно / в ячейках мелких переплета. / Не приходило так давно / предощущение полета…» Я, собственно, сегодня и вспоминаю, и переживаю те времена, как молодое парение, когда стихи становились судьбой, а судьба поэзией.

    Дом на Пушкинской, стоявший на высоком каменном фундаменте, скрытый от дороги деревьями, с крутым деревянным и расшатанным крыльцом, откуда, бывало, и падали в ночное время поэты - голова кружилась от стихов и  сваренного сообща глинтвейна, был построен в конце девятнадцатого или начале двадцатого века поляком-архитектором для себя. Ну а в советское время его заселяли самые разные семьи, так Раисе досталась именно та комната, где у архитектора была оранжерея. С тех пор удивительным образом и сохранилось это литературное окно. На его свет  студийцы, да и вообще литературный люд, собирались и после распада «Мастерской», до начала девяностых, когда Рая перебралась на другую квартиру, а после вообще переехала жить и работать в Южную Корею, вернувшись оттуда только в 2006 году.

    Этот дом обладал поистине магической литературной  центростремительной силой. Неожиданно, через нескольких лет после единственного визита, там мог появиться поэт из Хабаровска Виктор Еращенко, один из самых ярких дальневосточных поэтов прошлого века, туда всякий раз прямо с вокзала приходили замечательные писатели: Виктор Пожидаев из приморской Чугуевки и Владимир Илюшин из Благовещенска, там мы просидели сутки за разговором и особо ценной те сухие времена бутылкой, нет, тремя, с прозаиком из Магадана Альбертом Мифтахутдиновым, Мифтой, как называла его вся Чукотка, там читал стихи бывший дальневосточник, а тогда уже москвич Леонид Завальнюк,  туда приходил сразу после рейсов моряк и писатель из Минска Борис Казанов, там встречались, пили и пели знаменитый писатель из Артема Александр Плетнев и поэт Вячеслав Пушкин, там завязывались литературные знакомства и дружбы с московскими писателями и журнальными людьми, которых не вспомнить и не перечислить. Там, в оранжерейной комнате с печкой, с русскими удобствами на дворе, жила Раиса Мороз, - и это объясняет все. Назвать Пушкинскую, 111 салоном – слишком парфюмерно, клубом – претенциозно, это был просто литературный дом, где человек пишущий чувствовал себя и на месте, и свободно.

   Ну а студийцы всегда считали, что Пушкинская - это и есть «Мастерская», творческий и домашний вариант студии. Туда несли на первое чтение и на перепечатку рукописи, там собирался литературный архив, там составлялись книги и поэтические подборки студии для дальневосточных и союзных журналов и сборников, например, для «Юности», «Октября» и «Литературной учебы». Раиса принимала, кормила, выслушивала, перепечатывала, помогала советом. А советы и помощь касались не только литературы, Рая обладала поразительным для молодой женщины статусом доверия, особенно среди мужской половины студии – к ней приходили помимо прочего и в крайнем случае, запутавшись в семейных и любовных коллизиях, потому что точно знали, что здесь поймут и растолкуют ситуацию спокойно и мудро. В Раисе всегда привлекало сочетание благоуханной восточной женственности и решительного, трезвого ума, с изрядной долей скепсиса и иронии.

      А Юра Рудис, живший неподалеку на Светланке, тот и вовсе заглядывал к ней и днем и ночью, то спасаясь от супруги, то написав новое стихотворение, то просто в порыве молодого поэтического сумасшествия. Однажды он пришел к Раисе предрассветным летним утром всего лишь за тем, чтобы утащить ее на бухту - встречать восход. Осталось ее стихотворение «Диалог»:   

                                - Вставай, идем смотреть зарю –
                               на бухту, полную огня.
                                       - Пусти, тебе я говорю,
                                       я спать хочу. Не тронь меня.
                                Гляди, как обнажает свет
                                траву, деревья, лепестки!
                                         - А мне еще варить обед,
                                         кормить детей, чинить носки.
                                 Гляди, немыслимый закат
                                 такие краски в воду льет!
                                           - Осталось мне прополоскать
                                           и вывесить твое белье.
                                  Гляди-ка, ночь… Идем-ка спать.
                                  Я засыпаю на ходу…
                                             А в окна бабочки летят…
                                             И тишина стоит в саду.

         Смотрю на этот маленький текст, полный имен, и понимаю, что иначе никак нельзя: Раиса Мороз – это «Мастерская», а «Мастерская» - это Раиса Мороз. Однажды июльской ночью, после ее дня рождения, я вернулся домой так поздно, что меня просто не пустила жена. «Иди - откуда пришел», -  справедливо сказала она. Я любил жену и послушно пошел пешком от Покровского парка на Пушкинскую и был там часов в пять, что ли, утра. Самые юные и беспечные еще праздновали и читали стихи, а я, понятное дело, и не ведал, что через пару лет останусь в этом доме надолго. Но это уже не литературные воспоминания, а точнее, совсем другой литературный жанр.

    ..^..

Тихоокеанский альманах "Рубеж", номер 8 ( 870), 2008


Высказаться?

© Александр Лобычев