Вечерний Гондольер | Библиотека


Александр Пименов

http://forgotten-uncle.livejournal.com/  


Новейшие философические байки

Некий древний философ, по прозванию что-то неудобоваримое типа «Пикасест», опосле полуста лет грешной жизни бомжевал себе по отнюдь не южным краям и размазывал сопли. Однажды, когда наш Пикасест стоял столпом посреди большого города, погружённый в глубокую творческую прострацию, снявши зачем-то заскорузлую шапку, в тоей шапке нежданно очутилась существенная денежная монета рублёв как будто и в 10.

– Ну, – праздно полюбопытствовал приличный молодой человек, чаявший по-быстрому снискать разовой милостиной расположения Божьего, – и как же ты, отец, дошёл до жизни такой?

– Видите ли, сударь, – ответствовал философ, со всей вежливостию возвращая монету как явный плод недоразумения законному владельцу, – я давно оставил глупые мысли о безумных и безнадежных попытках како-либо пытаться подкорректировать Неисповедимые Пути Господни.

Пикасест, разумеется, в очередной раз оказался прав во своей мудрости, ибо приличный молодой человек, хоть и не решившись усадить явного даже по запаху философа в свои сиденья, подманил для него пальцем такси и велел водителю следовать в кильватере. Так нашему любомудру случилось оказаться в пригородном имении при собственной своей конуре в дальнем углу немалой земельной собственности – в законной должности дворника. Велено же было ему а) мести, грести да скрести, б) не попадаться никому на глаза в изрядном состоянии, сиречь «квасить взаперти, однако не запойно», в) регулярно мыться и прежней инфекции на себе не носить, за новую же одежду придётся-де по честняку отчислить с первого жалования.

Поудивлявшись безмерно в который раз на тайный ход Божественного промысла, Пикасест и приступил к исполнению нового уготованного ему долга.

 

***

 

Некий загостившийся главный редактор, проходя мимо мятущего Пикасеста, польстился на дармовой феномен и полез с остроумным – в чём он был сугубо уверен – вопросом:

– Поведай мне, старче, в чём моему делу есть большая погибель: в тех алкашах али в этих блядях?

– Не токмо в вашем бизнэсе, уважаемый, но и в каком другом любом столь же творческого свойства, – ответствовал философ, – ждать прямой погибели приходится отнюдь не от первых и, в общем, не от вторых. Во всех бедах ибо наших первопричиною считать надлежит общие правила бытия, согласные эпохе.

– Изрядно формулируешь, ан далее льзя ли поконкретней? – в тон ему ехидно воскликнул уязвлённый редактор.

– Извольте! – нимало не дрогнул Пикасест. – Коли вы, в чём я мало сомневаюсь, под «пьяницами» подразумеваете своих наиболее талантами одарённых подчинённых мужеского полу, а под «шлюхами», с позволения сказать, – наиболее шустрых и трудолюбивых подчинённых же, но полу женского, то в среде оных трудно сыскать факторы, прямо делу опасные. Зане слабость к запою в сем случае обыкновенно с лихвою компенсируется вдохновенными творческими экзерсисами, а дамская ветреность и наглость – такожды результатами, снисканными беготнёю и бесцеремонной болтливостию, кои качества даже рискну, хотя и с оговорками, признать в сем казусе подлинными профессиональными достоинствами. Вам же, яко главою над оными людями поставленному, тут надлежит лишь способствовать исконному равновесию и, такожды преисполнившись мудрости, исподволь крепить производственную дисциплину, избегая в том святом деле мер идиотических, на кои столь безмерно падки нонешние начальственные лица и, того паче, иного дела учредители и хозяева.

Вообразите, цумбайшпиль, некоторые три варианта группового служебного соответствия, могущие явиться результатами нарушения Божественного кадрового равновесия.

Первым назовём тот, при коем борзописцы, мыслители, недюжинные таланты организационные и технические, все маскулинного гендеру, склонные же несчастливо к неумеренному потреблению, за недосмотром в кадровой политике вдруг возобладают в коллективе, неразумно потесня трезвых мамкиных сынков, честных служак и собственно баб, о коих ниже. Тщетно было бы и пытаться дисциплинировать таковую творческую орду, ибо переизбыток креативного кадру добавляет, натуральным образом, к минимуму истинно нужных – критическую массу лишь внешне с ними схожих, а потому тяготеющих, по закону бытия, к вытеснению подлинных. Вот эти как раз, исполнясь подлости, и твердят безапелляционно: хули там твоя работа, у нас компания! – но при усердной начальственной облаве на служебно бухающих, грозным «успехом» увенчавшейся, выглядят зайками в модных галстухах, совращёнными амбивалентным гением. Как результат: вы бескомпромиссно гоните к чёртовой матери ценных, найдя наивно, что которые в глаженых брюках со всех сторон предпочтительней.

Отсюда впадаем, аки Волга в Каспий, во второй небожецкий варьянт: преобладание мамкиных сынков и прочих симулякрев во плоти и крови. В химических и иных науках подобное состояние определяют как «неустойчивое равновесие», «обратимая реакция» et cetera. Ибо воплощённые творческие симулякри столь же зомбически безжалостны ко ближнему своему, сколь и неспособны выполнять не свойственную им самим работу, причём логической связи меж тем и другим им понять никоим образом не дано, о чём непременно скажу, опять же, ниже. Означенные персоны чают в течение грешного бытия своего лишь иллюзорно вершить процессом, то есть покрикивать «налево!», «направо!», «шнэллер-шнэллер!», «молчать, кругом марш!» и «это ваши проблемы!» за положенное им сдуру полновесное жалованье, нимало не озабочиваясь соображением, что у процесса должен быть, некоторым образом, результат. Долго ли, коротко ли, ан глядишь – опять приходится начальнику призывать к ударному труду вдохновенных пьяниц… либо, рассудивши резонно, что подобное уже проходили и не много тому радовались, обратиться к перекосу номер три – наипаче злосчастному.

Не смею скрыть от вас, сударь мой, своего весьма скептического отношения к женскому полу – при том, что дамской гендер не столь безнадежно плох и ни в чём, в добавок, не виноват… однако же более прочих человеческих полов чУток, с позволения сказать, к подчинению безумным флюидам эпохи. Особо опасны для способных к живорождению общественные тенденции максимально животного свойства, как то: нечеловеческая тоска по сиюминутному и категорическое отрицание потенциального. Засим же, егда неразумно начальствующий обращает взор свой на депилированные ноги и думает всё смелее: ага! – льзя ли не счесть его безнадежно пропащим? Ноги те, сударь мой, безусловно, хороши… далеко не всегда, разумеется, именно что формы своей совершенством – а более, что ли, функционально (не подумайте плохого!). И вот же: те осмысленные ноги стают на пьедестал, на коем, напротив, мозгу быть водружённым надлежало бы по всем логическим выкладкам. «И цо дале?» – как говорят братья наши поляки? А дале, мой несравнимо с вашим покорным слугой просвещённый друг, происходит… нет-нет, вовсе не «катастрофа», хотя ход вашей ненаивной мысли, несомненно, приобрёл уже вполне компасный вектор… а, скорее, этакое ретроспективное торжество голожопой первобытности. Я вижу – готов спорить, что не откажетесь от немедленной рюмочки! – вы понимаете, о чём я. Ваши милые подчинённые дамы, учредя во мгновение ока самостийно и безо всякого спросу свой узколокальный служебный матриархат, ежечасно корпят, сами того не сознавая, над неуклонным занижением всех и всяческих планок – и вряд ли над чем более. Поначалу вы пытаетесь объяснить этой гендерной мафии, что, например, кит-убийца никак не может именоваться «касаткой», но только «косаткой» и прочие школьности… но на тысяча двухсотом аналогичном случае с вами случается своеобразный «обратный катарсис». В конце концов, вы же, услышав в десятый раз в своём же кабинете нечто концептуально-настырное вроде «моЯ коллега из Киева» и признав в этом идиотизме неискоренимые черты новой реальности, уходите в глубокий служебный запой, сопровождающийся бесчисленными тостами за всеобщее торжество «сексизма», «мужского шовинизма» и тому подобных бабско-педерастических надуманностей.

Того ужасней же будет обратиться, пар эгзампль, к оказии, егда немного выше описанный симулякорь, объявившись во начальстве, особливо – учредительном и полуакционерном, возвещает вслух о том, что ему необходима оригинальная творческая идея основательнейшего качества. Тут ему даже не обязательно быть дамой, ибо начальственный посыл его – внеполового свойства… я бы даже рискнул утверждать, что этакого подспудно инфернального. Ибо чем, нежели как планом сил иных, могли бы мы с вами объяснить тот энтузиазм, с которым в тот же момент личности творческие летят на звонкий призыв под ложные хоругви, аки мотыльки XIX века летели было на фальшивый маяк керосиновой лампы на Коктебельской веранде? Но что же, как бы оно ни было… сии наивные склеивают и сращивают вопреки всему хитроумный прожект и временно торжествуют! И же, начиная приносить симуряколю всё более дохода, жестоко ранят ум его и сердце – ибо для мышления оного невместимо таковое положение вещей. В конце концов, этот достойный человек, наверняка вам знакомый, изводится вконец, оказавшись во власти одной настойчивой мысли: «Какову заебательску я сделал передачу <газету, журнал etc.> и какой есмь умный молодец… и каков бы окончательно бриллиантен был мой проект, кабы под ногами не путалась тоя сочинительска шелупонь…» Таким образом, как видите, всякий творческий проект тяготеет к…    

 

Увы, тут вежливый Пикасест вынужден был наступить на горло собственной лекции, ибо вопиюще немногочисленную лекционную аудиторию яростно рвало чем-то красным.

 

Ушёл ли проблевавшийся собеседник его в глубоких думах о сущем? Подтверждений тому не имеем.

  

***

 

Некий большой учёный гуманитарного направления, всю жизнь посвятивший изучению довольно отдалённой от нас эпохи, за тридцать лет не ухитрился свести в своих глубоких изысканиях концы с концами, ибо концы не хотели сходиться вопреки самым разнузданным творческим фантазиям историка. Проходя мимо мятущего Пикасеста, учёный хмыкнул, остановился, хмыкнул вдругорядь, постоял и ещё раз хмыкнул же. Философ понял, разумеется, что ему, как вежливому, надлежит обратить на оного господина внимание, но и торопить событий не хотел, опасаясь оказаться в чём-либо бестактным, ибо сам-то пользоваться дезодорантами по назначению так и пренебрегал.

– Метёте? – со значением спросил исторический делатель.

– Мяту! – с не меньшим значением отвечал Пикасест, настоятельно демонстрируя профессиональную гордость.

– Ну, не смею вам…

– Помилуйте, напротив, я весь к вашим!

После обмена любезностями стороны выпили коньяку – первоначально встоячка, а вслед тому и на ящичках. Пикасест, впрочем, которому сейчас же рифма ударила в голову, продублировал собственную любезность в изысканнейшей форме, а именно: «Хорошо сидим и квасим – вот я весь к услугам к вашим!» Историк подмяк.

И сделал, собачий сын, то, на что не решался три десятка лет: поделился сомнениями не с пространством. Непространство в лице Пикасеста реагировало. Сделав мину, наш любомудр вопросил:

– И вы, голубчик, предполагаю, чаете ответу? Смотрите – я дам!

– Ну-с?

– А вот изволите ли видеть, сударь мой… Не скрою от вас нипочём, что ответ на вопрос всея вашей научной жизни для вашего покорного слуги – вполне и абсолютно очевиден есть.

– А не преминете ль изложить?

– Вот оно, сударь, и есть тут самое печальное: не стану!

– Отчего ж?!

– А дабы не сотрясать воздусей понапрасну, мой учёный комбибант! Судите сами: мне, дилетанту и простаку, всё, происходившее в обожаемую вами эпоху, представляется именно что ОЧЕВИДНЫМ вследствие простейшей житейской логики, коей я вынужден руководствоваться, рассуждая об исторических событиях, которы отнюдь не полубогами вершилися. Вам же как специалисту по пружинам мироустройства руководствоваться в своих изысканиях логикой и признавать очевидное – категорически неможно, ибо сей же момент подобное будет ославлено «непрофессиональным подходом» и презрено всем научным сообществом…

 

Сконфузился ли елико-нибудь отъявленный гуманитарий? Сколько мы знакомы с этой публикой, смеем предположить, что скорее навряд.

 

***

 

Слышавший же то случайно учёный физического, напротив, и математического, скорее, направления был, в свою очередь, впечатлён и поражён прозвучавшим философическим парадоксом. Он коварно подстерёг уже изрядного Пикасеста и со всей агностической наглостию предложил «продолжить». О чём, думаете, зашла,  по приятии заведомо лишнего, речь? Само собой, о Теории относительности Эйнштейна, в которой, строго говоря, оба не то чтобы не понимали ни хрена… но, в общем, довольно многих нюансов не успели постичь досконально. Посему и без того безмерно несчастному ещё при жизни Альберту было постопочно приписано много всякого, от кошмарной потенциальной возможности прослыть посмертно автором коего гений перевернулся во гробе далеко не единожды.

– …И таким образом… – внушал умному и не склонному к особой фантазийности собутыльнику Пикасест, – …мы просто же не смеем сомневаться, что в гипотетической точке пересечения параллельных прямых, существование которой в патологически искривлённом пространстве теоретически доказано гениальным Лобачевским, происходят вещи! И явления! Опять же ж, искусственно заданная зашоренность нашего мыслительного процесса состоит в том, что мы изначально предполагаем некую фантастическую отдалённость тех точек пересечения параллельных прямых… в то время, как вы и я, быть может, в данный момент пребываем округ одной из обозначенных судьбоносных точек, детски о том и не подозревая… Но согласитесь: трудно отрицать наличие вот тут, непосредственно между нами, вещей и явлений! Теперь обратите внимание, мой расчётливый товарищ, на несовпадение явленных нам нескольких и более пространственно-временных континуумов… э… со всеми вытекающими отсель немелкомысленными выводами… С одной стороны, мы ждём от покойного Эйнштейна космических ярмарочных чудес, а с другой же – всегда, когда наши часы показывают разное (что более чем естественно!), «подводим» их, искажая и «унифицируя» неоднолинейный многорукавный ход Времени в угоду идиотизму сиюминутности! Коль скоро же вы настаиваете всё-таки на признании времени пресловутым «четвёртым измерением» – найдите в себе смелость измерять его в километрах! Уверяю вас: получите ошеломляющий результат! Единство и, в сущности, Эйнштейново тождество истории с географией ныне прекрасно рассчитывается на персональном компьютере… а что до собственно «относительности»… десять лет вы платите алименты на своего ребёнка – и, встретившись с ним по выплате последнего насильственного взноса, обнаруживаете, подобно космонавту-дальнобойщику, что ваш потомок и, особенно, его малодостойная мать постарели на десять лет – в то время, как вы остались практически тем же! Таким образом…

– Херня! – авторитетно фыркал искушённый физический математик.

– Херня! – радостно соглашался любомудр. – Но мир задремал бы без этой херни!

 

Вскорости, впрочем, мир задремал и с этой хернёй, гармонично включивши в себя наших задумчивых персонажей.

***

 

Понемногу обретя условно-человеческий вид, наш философ затеял и городские променады. Дабы придать им надлежащую жантильность, было найдено разумным выбрать маршруты, исключающие присутствие на походной карте блуждающих милицейских патрулей и, тем же более, незыблемых будочных постов. Задача явилась – даже при учёте «четвёртого измерения», чьи параметры тут можно определить поэтически как «тёмное время суток», – в принципе исполнимой, и намеченные философские прогулки обещали быть весьма и весьма гармоничными.

Однако ж, не будучи в силах признать как факт бессмысленность диалектики, мы понуждены будем открыть для себя, что безмилицейские траектории Пикасеста естественным образом заводили его в пункты пересечения с иными элементами, ничуть не менее милиции потенциально опасными для мирного законопослушного гражданина.

Так, бредя однажды беззаконной городской местностью с «портвейном» под полою, Пикасест нашёл себе удивительно уютную со всех точек зрения, но длинную, как лимузин звезды гангста-рэпа, скамеечку. Понятно, что, присев на её самый затенённый и незагаженный краешек, философ дежурно поверчивал головою, ожидая неожиданностей, кои и не замедлили.

Компания молодых людей, мигом обжившая лавочку с другого конца, судя по их виду и разговору, относилась ко странной совокупности человецев, чающих именно что спасти свою Родину, – но спасают они её, как ведомо было философу, вечно от кого-то не того и вечно исключительно путём нанесения кому-то не тому тяжких телесныих повреждений, зачастую и не совсем совместимых с жизнью.

Между прочим, далеко не все из подсевших подле любомудра были бриты головами.

Надобно отметить, что почтенный вид Пикасеста отнюдь не располагал молодых людей к тем или иным добрым чувствам и, того паче, поступкам – скорее напротив… и этот факт был вельми очевиден. Будь на месте нашего мудреца кто-либо другой, ему бы пришло в голову счесть благом немедленное вежливое раскланивание и поспешную ретираду восвояси… однако, как справедливо отмечал ещё сам Сократес, невпопад поддерживаемый неисчислимым люмпен-античным хором, – философы суть, в известном смысле, индивидуумы как минимум ебанутые.

А у нашего любомудра к тому моменту и большая бутылка пойла была пуста уж наполовину – как же не поддержать беседы на важнейшую тему?

На разумный довод юнцов будто-де безопасность и, нелицемерно сказать, само процветание Отчизны впрямую зависимы от активности избиения тех-то и тех-то категорий лиц, Пикасест неразумно отхлебнул ещё – и предложил робятам быть более последовательными и не ограничивать себя в методах поиска врагов.

– …Ибо, – вдохновлённо вещал он, – коль скоро, друзья мои, вы честно взяли на вооружение такие расплывчатые критерии распознания вражеской морды как национальная, расовая и религиозная принадлежность, а тако же и попросту внешность особого, не очень приятного вашему оку типа, то смею вам заметить – вы находитесь в самом начале долгого и откровенно спиралеобразного пути. По мере расширения и совершенствования вашей благородной деятельности вы всенепременно обнаружите, что врага можно распознать и по его партейной принадлежности, и по избранной профессиональной деятельности, и по употребляемой им лексике, и по предпочитаемому им гардеробу, и даже по возрасту – иначе говоря, открытия, которые вы наверняка сделаете на своём поприще, потенциально не поддаются исчислению. В конце концов, скажу вам, был у меня один старый знакомый, годящийся по возрасту вам в дедушки, который любил говаривать: «Скажи мне, что ты читаешь, и я тебя убью!» (разумеется, как вы уже догадались, он имел в виду отнюдь не ЧТО именно я читаю, а самоё возможность с моей стороны предаться означенному занятию). Спиралеобразность же вашей тернистой стези обусловлена тем, что…

 

Философ получил, разумеется, пизды, но настолько несмертельной, что со стороны молодых людей то вполне дозволительно счесть если не знаком уважения, так признанием некоторых человеческих заслуг.

***

 

Самоявленный хозяин и работодатель Пикасеста – назовём его Пиндемонтием – временами импровизом играл с любомудром в своеобычные интеллектуальные игры. Которые, как правило, обогащали если не впрямую хозяйский духовный мир, то, скажем, его, Пиндемонтия, не самый полновесный от природы фразеологический резерв. Так, первым (и до поры единственным) расхожим постулатом высоколобого происхождения, усвоенным им от философа в первые три-четыре месяца их неровного общения, стало «пиво – это паллиатив!». Справедливости ради не преминем заметить, что оный условно достойный господин употреблял эту отражающую безусловную истину научную фразу всегда непременно к месту и по существу.

Когда же он в первый раз пришёл по запойному одиночеству в каморку к Пикасесту, выяснилось, что изо всех философически поставленных вопросов Пиндемонтия волнуют в настоящий момент более всего два… а именно: Ебля и Смерть.

– О!!! – не мог сдержать своего искреннего восхищения Пикасест. – Осмелюсь вам заметить, саиб…

Тут, правда, ему пришлось поневоле прерваться и доказать путём строгой лекции со множеством исторических и географических экскурсов, что в обращении «сахиб» нет ничего косячного.

– Итак, туан! – продолжал философ, возросший отнюдь не на тропических побережьях, но, справедливо сказать, среди сущих снегов. – Вопросы, вами поставленные, не только я, но и все лучшие умы человечества всегда относили к ОСНОВНЫМ.

– О!!! – сказал в свою очередь сахиб, у которого к эпитету «основной» были свои трепетные отношения.

– Вот именно! Вообразите, я нисколько не сомневался в ваших приоритетах, ибо в чём бы же человеку с вашими счетами в банках и искать пресловутого «смысла жизни», нежели как в обретении Бессмертия, во-первых, и в заполнении оного бессмертия непрекращающимися любовными утехами, во-вторых? Давайте, с вашего соизволения, сперва пройдёмся слегка по проблемке Бессмертия. Бессмертие, мой повелевающий друг, по моему скромному мнению, вполне реально…

– И отвечаешь за слова? – на всякий случай уточнил Пиндемонтий.

– Увы, господин мой! – горестно развёл руками Пикасест. – К данному вопросу термин «ответствовать за базар» абсолютно неприменим! Понимаете ли… есть у меня предположение, основанное на доказанных к нонешнему дню научных фактах и, в то же время, на вере моей христианина, что человек умирает тогда лишь, когда Бог ему то назначит, – но ежели умирает не внезапно и трагически, а во благополучии житейском по истечении многих своих лет, то почиет в Бозе лишь тогда, когда самому уже жить ни в какую неохота – Господь милосерд! Высокая наука же – причин старения и смерти наших до сих пор не знает, хотя грамотнейшие предположения есть. Я же вам скажу, что пребываю в совершеннейшей уверенности, будто необъяснимый упадок наших организмов можно прекратить исключительно реальным, но, увы, доселе не достижимым способом, слушайте внимательно: буквально ВСЕ человеческие особи на планете должны начать жить в мире и любви – и тогда все части этого единого на тот благословенный момент планетарного организма сейчас же получат категорическую команду из общего надцентра: не болеть, не стареть и не умирать… Все же прочие способы достижения – исключительно от лукавого и абсолютно бесполезны…

Видя, что его собеседник наливает обоим без перерыва уже третью стопку подряд, Пикасест немедленно счёл необходимым перейти к философскому обоснованию Ебли.  

– Сношения, саиб, – суть одно из весьма немногочисленных ремедиумов, рецепты коих милосердно выписаны нам Всевышним для борьбы со страшной болезнью, имя которой – Страх Смерти. Много лет назад случилось мне прожить годков десять в сугубо пролетарской среде. Работал я машинистом котельных установок высокого давления 4-го разряда, а по-простому – кочегаром на оборонном предприятии. Поскольку смена тянулась 12 часов то днём, то ночью, а то и сверхурочно – мы все, следя за вверенным оборудованием, ЧИТАЛИ, тем не менее, КНИГИ. И знаете ли, какой первый вопрос задавали проходящие мимо рабочие обоего полу, видя не знакомую им книгу у меня в руках? «Про еблю – есть?» Однако же не спешите считать пролетария тех давних лет столь уж примитивным приматом: рекомендуя мне, в свою очередь, своё чтиво, мои товарищи говорили обычно с ласковою интонацией: «Замечательная книга… и про еблю есть… и ПРО ЖИЗНЬ»…

– В том мудрость НАРОДА? – уточнил сагиб.

– Угу. Полагаю, и прочие выводы вы уже сделали правильно. Однако же, думаю, вас, равно как и многих других в вашем положении, в первейшую очередь невероятно угнетает мысль о том, что вам никак и никогда не удастся вступить в интимные отношения со всеми особями женского пола, ныне живущими на Земле и пребывающими в половозрелой стадии способности к размножению? Тут я могу только рекомендовать вам философскую позицию, состоящую в том, что весь противоположный пол являет собой единый организм, где отдельные особи, вне зависимости от их интеллекта или внешности…

 

Тут рассуждения философа были грубо прерваны загадочнейшей в своей безапелляционности фразой Пиндемонтия:

– Внешность бывает разная… а бляди – все!

 

Трудно сказать – кивнул ли Пикасест ему в ответ соглашательски, или то его тяжёлая от мозгов голова сама пала на грудь вследствие алкогольной ея перегрузки.

 

***

 

В иной по счёту раз саиб подсел с увесистым угловатым вискарём к Пикасесту затем, чтобы пожаловаться, какой, дескать, давеча «спорол косяк» – ибо достоинство не позволяло ему исповедаться в подобном никому нежели как философствующему дворнику.

– Природа «косяка», господин мой, настолько сложна и неоднозначна, – ответствовал любомудр, давяся шотландскими висками, – что надо быть сущим младенцем лишь, дабы по собственном несовершенстве длительно печалиться. Люди, разумеется, не так уж и редко косячат по самоуверенному злому и корыстному умыслу… однако в разы разов чаще – по глупости, незнанию, неосторожности и нелепому стечению жизненных обстоятельств. Подавляющее число персонажей Достоевского суть злостные и неисправимые косячники, в чём и прелесть как их самих, так и собственно Фёдор Михалыча. Чая вас повеселить и отвратить от бессмысленных рефлексий, расскажу вам про самый смешной косяк в лично моей биографии. Некогда, будучи молод и силён, служил я летом в пионерлагере. И вот, удалившися в мёртвый час от пионерской барабанерии, лежали мы с тамошним казённым шоффёром Николаем на лесной полянке за территорией. Ваш покорный слуга наливал, Николай говорил о своей сломавшейся и неповоротливо чинимой служебной машине, и в один непрекрасный момент, едва удержавшись ото рвотного позыва после в пятидесятый раз услышанного слова «карбюратор», я затянул, грешник, пьяного песняка. А надобно сказать вам, что во всю свою жизнь я не спел советской, а после – русской попсовой песни, не переиначивши на ходу текст её по личному разумению. Соответственно, и популярная пионерская песня прозвучала у меня по лесу так:

«Ваши бедные малютки-лютки-лютки-лютки

Были вечно голодны-ны-ны.

Суки, бляди, проститутки-тутки-тутки-тутки,

Что же делаете вы?»

В это самое время, на грех, проходили неподалёку случайно начальница лагеря Людмила Владимировна и завхоз Людмила Георгиевна, принявшие невинную импровизацию на свой счёт как обвинение в растрате казённых средств, да содержащее же и прямое обращение непосредственно к ним обеим, а именно якобы «Людки, Людки, Людки». Обидно, что вместе со мной выперли шоффёра… но, с иной стороны, он сам виноват: всегда ведь надлежит максимально тщательно относиться к подбору собутыльника…

 

(Здесь Пиндемонтий инстинктивно отодвинулся ото дворника, но тут же, распознавши в своём поведении определённую косячность, придвинулся на прежнюю точку.)

 

Пошла ли дворницкая психотерапия во пользу – опять же, остаётся только гадать. Но знаем, что хозяин и его суровая челядь отнеслися в тот вечер неожиданно терпимо к тому факту, что из окон каморки Пикасеста в довольно поздний час прозвучала ария мистера Икс. А меж тем, ежели «Да, я бомж, я алкаш… и хули? Пусть меня так зовут чистюли…» Пикасест пропел довольно стройно, то на «Живу без власти, боль в душе затая, всегда быть в массе – судьба моя…» дал безобразнейшего петуха.

 

 

***

 

Навестившая некогда Пиндемонтия процветающая дама была смущена и потрясенна, опознавши в его дворнике своего знакомца десятилетней давности. А история была такова: Пикасест, слывший во времена оны вполне благородным и не вшивым мудрецом, когда-то осчастливил мадаму полезным советом. Выглядело оно так: у молодой женщины, вышедшей незадолго до того за баснословно богатого неджентльмена, были тоска, скука и депрессия. Бонтонно вращая частями, дама спросила у философа, каковы занятия найти ей да приобрести умения, дабы преодолеть косноязычную прозу жизни. Пикасест смутился, пробормотал самые тонкие извинения, проклял свой интеллект, но совет дал.

Содержание того совета нам не известно (хотя один менеджер среднего звена уверял  всех, будто Пикасест порекомендовал даме «преодолеть своё патологическое отвращение к анальному сексу» – но деятель тот как раз и был уволен вскорости из компании именно что за скудость фантазии) – известно лишь, что личность философа была оцарапана, а мадам при всех прокричала самую популярную у женщин последнего десятилетия прошлого века фразу «ты – покойник!». Участи покойника любомудр как раз тогда избегнул – ибо не избежал её в ту же ночь супруг шалуньи, оставив бедную бабёнку ни с чем.

Ныне же достойная вумэн, вознесшаяся собственными средствами, навестила дворника в его жилище с ящиком коньячища и несшими его двумя статными гориллами. За что госпожа так горячо благодарила откровенного чмошника – честные охранники не въехали, но профессионально сочли то не своим делом.

 

Как бы то ни было, в хижине долго шло общее веселье, выплеснувшееся даже наружу, когда гостья завела (а прочие азартно подхватили) столь ею любимые офисные частушки, самая пристойная из коих начиналася словами «Распроклятый аудитор взял бухгалтера за клитор…».

 

 

(Продолженье следует.)

    ..^..


Высказаться?

© Александр Пименов