Вечерний Гондольер | Библиотека


Олег Горшков


Стихотворения

 

  •  Анахорету
  •  Белый будда
  •  Прогулка Грибоедова
  •  Мене, мене, текел, упарсин
  •  Урожай камней
  •  "Век – щелкопёр и враль, скороговорка..."
  •  Летейское
  •  Местечковое
  •  За румяною корочкой речи
  •  "В один из неизбежных мартобрей..."
  •  Alma mater

 

 
 
Анахорету 
 
Ты вновь коротаешь зиму в такой глуши, 
что чёрт со своими куличками – добрый дачник, 
в сравненье с тобой, доживающим наудачу, 
верней, как живётся, отпущенный век. Пиши 
пропало, старик – шепелявит впотьмах метель, 
в таком захолустье, мол, как до луны до бога – 
где бог, где твоя, сторожимая тьмой, берлога? 
А ты всё не дуешь в ус, наряжаешь ель 
тряпичной трухой да вкушаешь опресный хлеб 
печалей своих. К Рождеству будет всё готово.  
Истопится печь, и сгустившийся дух еловый 
закружит меж зыбких и зябких времен вертеп 
блажного затворника. Если не брать в расчёт, 
что изредка здесь слышен сбивчивый робкий лепет 
разбитой «Ятрани», то можно в тысячелетьях 
хоть вечность блуждать. А потом и ещё, ещё… 
Пытлив и упрям кропотливый огонь в печи, 
копатель подробностей – он удлиняет тени, 
он щиплет глаза, проникая в тщету мгновенья 
и толщу его, в основание всех причин, 
сцепляющих жизнь и влекущих её поток.  
И ты пропадаешь, несомый теченьем властным, 
ты рад пропадать, задыхаясь щемящим счастьем. 
Потом пусть метель за тебя подведёт итог… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
Белый будда 
 
Это только мерещится… то перебранка ветров, 
то их вкрадчивый шепот… И зябкие щупальца речи 
ищут призрачный логос, но снова улов не фартов – 
горсть одолженных слов, вот и взыщет нездешний процентщик 
за растраченный воздух, всё слововерченье – тщета, 
чем слышней тишина, тем подробней счета, неоплатней. 
Доходяга-январь спешно рядится в белое платье, 
чтоб могла обольщать, чуть прикрывшись, его нищета. 
Это тоже мерещится… только не вздумай стоять – 
ойкумена зимы прирастает по вдоху, по шагу, 
прорастает до неба, вселенскому лесу под стать, 
и уже не поймешь, облака или снежные шапки 
нахлобучили сосны, и кто окликает их так, 
что в скрипучих стволах застывают бродячие соки? 
Лес - он тоже костьми всех дерев своих ляжет под танк 
ненасытного времени, как и живущий спросонок, 
догоняющий призраков твой ненадежный связной 
между явью и сном, между именем вещи и вещью, 
а пока что дыши, выдувай этот воздух сквозной, 
это хрупкое счастье на кончике дудочки вещей. 
Пусть оно лишь мерещится, но обнищавший январь 
всё ещё притворяется белым неведомым буддой, 
всё листает, лучась, тишины бестолковый словарь, 
и ничем не унять вольной дудочки бред беспробудный… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
Прогулка Грибоедова 
 
Ветер сфинксам ерошит гривы, 
времена покачнув, и вот, 
зыбкой Невскою перспективой 
Грибоедов гулять идет. 
Книгочей и насмешник, дока 
в кропотливом искусстве жить, 
он бормочет: «Печаль-жидовка, 
здравствуй – вот я, твой вечный жид», 
но слова застывают в глотке, 
немота и морозный пар… 
В зябких сумерках мчат пролетки 
оголтело, как на пожар. 
Вот он, жизни небрежный росчерк, 
мимолетный, с наклоном вниз, 
и трубит в небеса извозчик: 
«Сучий потрох, посторонись»! 
Но куда там – не отстраниться 
от набухших сырых небес, 
водит гения по столице 
непокоя вертлявый бес. 
Вот и слышится время оно, 
вот и дышится невпопад, 
и египетской тьмою полон 
белый увалень, снегопад – 
исповедник и провожатый, 
всё не так одиноко с ним 
ожидать и жнеца и жатвы, 
и не жить ожиданьем сим. 
Грибоедов идет всё дальше, 
безрассуден и отрешен, 
если кто и окликнет даже, 
всё равно не услышит он. 
Пахнет свежей известкой город 
там, где Ноев ковчег из глыб, 
где коринфский наряд собора 
с воронихинской взят иглы. 
Дальше, дальше… во время оно, 
что истерто до черных дыр, 
тонут в сумерках Мост Зеленый 
и Серебряные Ряды. 
Дальше, дольше… ломают волны 
лед у Биржи – прощай, зима. 
Александр Сергеич, полно, 
это горе не от ума, 
лишь бы не поспешить с итогом, 
не прервать вековую связь. 
Всё плывет по пустынным стогнам 
грибоедовский топкий вальс. 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
Мене, мене, текел, упарсин 
 
Приходит время медленнее жить. 
Преследуемый собственною тенью, 
вновь сознаешь, что жизнь принадлежит 
свихнувшемуся богу нетерпенья. 
Не то с чего б так яростно частить 
колоколам к заутрене, с чего бы 
такая разоряющая прыть 
у мытаря-борея? Смотрит в оба 
неясыть-осень, только оступись – 
подхватит, понесет с листвой и дымом 
в кромешную беспамятную высь 
с ожесточеньем неисповедимым. 
Борей всё сыплет зябких голосов 
толченое стекло, но ты не слышишь, 
и свет качнется, будто свет, как софт, 
скачать возможно, кликнув небо мышью 
слепой тоски, как будто можно впрок 
налюбоваться хрупким этим светом, 
всё выговорить в смуте беглых строк, 
напраздноваться, надышаться ветром, 
взять если не уменьем, так числом 
проб и ошибок, чтобы, пусть отчасти, 
пусть лишь на миг, почувствовать потом, 
как нестерпимо призрачное счастье. 
Вот и несет кочевника поток – 
непоправимо, властно, неустанно, 
и снова ускользает между строк, 
в тщете словес глагол обетованный, 
безмолвно гаснет в пене голосов, 
в пустынях Мегафона и Билайна, 
и чудище вращает колесо – 
стозевно, обло, голодно и лаяй. 
Приходит время… что ж ты от него 
всё прячешься, цепляешься за вещи, 
которым имя – пища жерновов, 
из полымя да в пламя перебежчик? 
Зачем бежишь?.. Но, сколько ни проси, 
как ни пытай скитальца, нет ответа, 
лишь «мене, мене, текел, упарсин» – 
колокола трезвонят несусветно… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
Урожай камней 
 
1. 
 
И корни травы, и стрекочущий мир над ними, 
где каждый сверчок – местечковый орфей, философ, 
они об одном: человек это тьма, не имя 
не что-то ещё, он лишь смутный итог вопросов 
к себе обращенных, по ним и сочтешь на пальцах 
число своё зыбкое… Голос же твой пыльцовый, 
и шаткий твой шаг, и лицо, и глаза скитальца, 
и сбивчивый почерк, рисующий дебри слова – 
всё это изнанка, которой с нуля, с зачатья 
наружу ты вывернут. Вспыхнув, так быстро меркнет, 
так буднично тает в непрочном и тесном платье 
ветшающей плоти живой матерьял для метрик. 
А впрочем, и в метриках выцвели все чернила, 
пока тут стрекочет сверчок и качает остов 
смешного кораблика, скрытого донным илом 
истлевших времен. Ты постой и послушай просто. 
 
2. 
 
Ну, вот она, эта скудная summa summarum – 
всё, что собрано в соре прошлого по мгновенью, 
когда ты окликал себя всё же в столпотворенье 
изнуряющей битвы своих скоморошьих армий, 
что воюют в тебе лишь затем, что они воюют, 
окликал и как будто с войны возвращался, или 
это только казалось, но были мгновенья, были… 
Слышишь, сыплет щегол неизбывное – фьюить, фьюить, 
видишь, вязнет во облацех, тонет, качнувшись в луже, 
опрокинутый город – пылинка, кораблик, птица, 
часть бревенчатой речи, с которой успел сродниться, 
и чем ближе предел, тем родство это глубже, глубже. 
Как же ветрено, боже – столбами кромешной пыли 
завихряется прошлое – тени, погосты, лица, 
валтасаровы пиршества, омут, черта, больница, 
и потом тишина… это было, всё это было, 
это то, что ты есть, с невесомым своим, убогим 
урожаем камней, но покуда ещё не вышло 
время их собирать, там, во облацех, выше, выше 
всё блуждает кораблик, пытаясь тягаться с богом… 
 
3. 
 
Надломившись, хрустнет ветка в загустевшей тишине, 
и взметнется занавеска в чьем-то пристальном окне, 
и замрешь во всей крамоле на миру и на ветру, 
пыль – столпом краеугольным, время – пылью, подобру- 
поздорову заводного не унять теперь сверчка, 
что за ключик, что за слово так заводит дурачка? 
Пыль глотая, он стрекочет граду, миру, муравью 
всё беспамятней, всё громче жизнь мелькнувшую свою, 
и каким-то чудом длится, длится эта стрекотня 
тридесятую седмицу нескончаемого дня. 
Что ни звук – пыльца и споры. Ну же, ври и ворожи, 
видишь, как травинкой сорной прорастает снова жизнь, 
как из ветки по надлому выступает млечный сок – 
словом вспыхнувшим ведомый, ворожи и ври, сверчок, 
выговаривай по слогу, проговаривай тщету, 
что б там ни было, у бога каждый голос на счету – 
бормотанье, посвист, лепет… Растворившись в стрекотне, 
гаснет день, но всё теплеет свет в распахнутом окне, 
всё цветет окрест цикута – горький вкус пыльцы во рту, 
и легко стоять как будто на миру и на ветру… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
* * * 
 
Век – щелкопёр и враль, скороговорка – 
вот жанр его грохочущих пустот. 
Но где-то в захолустье, на задворках 
усадеб сонных, месит глину тот, 
кто времени не ведает, кто пишет 
всё то же слово. Вечность напролет. 
Там, вдалеке от сумеречных пиршеств 
и бесноватых тризн, он льет и льет 
на мельницу времен иную воду – 
всё так же запасает хлеб свой впрок, 
и шелестят страницы перевода 
с нездешних языков его эклог – 
трава, ручьи, усадебные скверы, 
и мечено живое естество 
последней глухомани чувством меры 
старательного шляпника цветов, 
неспешного чеканщика ландшафтов, 
вращающихся сфер часовщика. 
Там просто всё, и ты живешь на авто- 
пилоте непробудном, и пока 
оказией ли, чудом несусветным, 
но как-то жив, и что бы там потом 
ни нанесло вдруг веком или ветром, 
ни намело их лютым помелом – 
всё пыль и сор в сравненье с домовитой, 
плетущей паутину тишиной, 
читаемой по буквам алфавита, 
который не изучен. Шебутной, 
упрямый кукушонок – плут, заика, 
там, за рекой, никак не кончит счёт, 
и слышно, как столярная музы'ка 
от лодочного домика течет 
во все сады, усадьбы, околотки, 
и непреложным правдам вопреки, 
храпит Харон, и латаная лодка 
блаженно прозябает у реки… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
Летейское 
 
…Так и живёшь. Черт знает, чем живёшь – 
своей тщетой, своим насущным вздором, 
всё более горчащим, разговорным 
наречьем ветра. Призрачный чертеж 
читаешь на воде – круги, круги, 
и чувствуешь, как спуртом водомерки 
сотрясена вселенная, как меркнет 
качнувшееся солнце у реки. 
Замрешь и дышишь хлынувшим в лицо, 
пыльцу в себя вбирающим потоком, 
вновь пропадаешь в памятливом, топком, 
кромешном небе. Временным жильцом, 
вселённым во вселенную, взахлеб 
и вскользь живешь, вкушая свет с горчинкой, 
чтоб кануть безымянною песчинкой 
в летейский ил. Откуда же озноб 
несбыточного счастья в позвонках – 
внезапный, нестерпимый? Нет ответа. 
Живешь, заговорённый речью ветра 
на терпких тарабарских языках 
и всем перекликающимся с ней, 
подробным, поименным, благодарным 
звучаньем сфер, их шелестом гончарным. 
Круги, круги… Всё глубже и ясней, 
всё пристальней пытливый небосвод, 
и шепчет ветер: время - торопиться. 
Но жизнь ещё мерещится, и птица 
ещё летит над мглой летейских вод… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
Местечковое 
 
«Lasciate ogne speranza, voi ch'intrate» 
Dante Alighieri 
 
 
Се бормотал смешной сверчок за печкой: 
В кромешный дождь, похожий на потоп, 
По улочкам поплывшего местечка 
Блуждает обветшавшее пальто. 
Закутавшись в самом себе плотнее, 
Цигейковый поднявши воротник, 
Оно бредет по тонущей аллее, 
По непролазным хлябям напрямик. 
 
Окрест не умолкает зябкий шепот 
Продрогших лип, молящихся о нём, 
Как будто и поныне дышит что-то 
В укромной тьме под штопаным сукном, 
Припоминая век, дорогу, имя… 
И, вымокнув до нитки, существо 
Из драпа и дождя вдруг приобнимет 
Древесный ствол, приветствуя его 
Пустыми рукавами в безглагольной 
Взыскующей тоске, замрет столпом, 
Делясь обжитой, в швы проникшей болью 
И так и нерастраченным теплом. 
 
И, словно преисполнившись от этой 
Насущной траты, выдохнув ой-вэй, 
Бредет в обетованный омут, в гетто 
Воспоминаний – к призракам своей 
Пустыни одиночества – вот лавка, 
Где весело бранятся молотки 
Жестянщика, вот скрипочка, заплакав, 
Вновь разрывает небо на куски, 
Вот рыночного дня картавый идиш, 
И тополь, что ютится у реки. 
Оставь, входящий… ты уже не выйдешь 
Отсюда, всем надеждам вопреки. 
И всё, что ты увидишь здесь и встретишь, 
От лебеды до белых облаков – 
Пустых одежд пылящаяся ветошь, 
Суконный хлам на вешалке веков. 
 
По улочкам поплывшего местечка 
В кромешный лютый дождь по четвергам… 
...................................... 
 
Не то смешной сверчок бубнит за печкой, 
Не то весь белый свет трещит по швам… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
За румяною корочкой речи 
 
Закрываешь глаза, чтоб о чем-то с собой помолчать. 
В глубине тишины, за румяною корочкой речи, 
правды всё солоней, всё насущнее и безупречней, 
их бессловный язык не нуждается ни в толмачах, 
ни в пустых златоустах, бряцающих в душную медь. 
Закрываешь глаза, чтобы там, за изнанкою зренья, 
вспять глядящий зрачок различил очертанья сирени, 
треволненье ветвей и безлицую девочку-смерть. 
 
Ненасытная птица, что пряталась в детской руке, 
пьёт скудеющий свет, и с продрогших ветвей лепестками 
осыпается небо, и булькает тьма под мостками, 
а бычок всё идёт по качнувшейся шаткой доске. 
Хрупко, ветрено, больно… и сколько ещё небесам 
осыпаться вослед выходящим из вечного боя? 
И спохватишься жить, доверяясь молчащим с тобою 
богу и муравью. Но никак не словам, не словам… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
* * * 
 
В один из неизбежных мартобрей 
из всех щелей небесного ковчега 
вновь засквозит, кромсая свет, борей… 
Был человек, не стало человека, – 
спохватится пришелец, не застав 
кого-то, кто в последнем захолустье 
знал бормотанья ветра наизусть и 
озябшим горлом пробовал состав 
бессвязной этой речи – череду 
фонем, лакун, глаголов, отрицаний, 
заговорить пытаясь черноту, 
гремящую навстречу, но лица не 
закроешь, не упрячешь от неё. 
И чьё-то место в сквере, под листвою, 
что треплет ветер, свежей пустотою 
затянется, и нитями тенёт 
рачительный вселенский арахнид 
вновь примется латать худые сферы, 
ведь мертвый воздух даже хоронить 
не требуется вовсе. Веры, веры – 
почуяв человеческое вдруг 
в самом себе, заладит ветер, роя 
остывший свет с кромешной мошкарою, 
очерчивая свой бессчетный круг – 
больничный сквер, часовня и погост, 
и присный рай у пристани рыбацкой, 
где тихий постоялец, грустный гость, 
борею доверяя всё по-братски, 
рассказывал себя. В какую тьму 
сметен он в одночасье? – нет ответа. 
И даже вездесущий ветер этот, 
и он не сторож брату своему… 
 
  
 
    ..^..
 
 
 
 
Alma mater 
 
Откроешь окна – щебет, шелест, свист… 
Все кафедры языческого марта 
твоей кружимой в безднах alma mater 
ведут свой диспут. Спорщик, полемист 
от бога, вольтерьянец-ветер, то 
запальчиво шумит, шатая липы, 
то замирает, судорожным всхлипом 
прервав тираду. Но веретено 
вселенских прений крутится, урчит. 
И носится с гортанной правдой ворон 
в своей аудитории просторной – 
на зябком пустыре. Закон причин 
и следствий бытия горланит он, 
но истины лукавы и капризны. 
Всё льется и течет – бубнит в карнизы 
дотошный дождь – днесь, присно, испокон. 
Зима прошла, как не было зимы. 
Восторженную блажь несет природа, 
вскружив ошеломленным пешеходам 
тщетою просвещенные умы. 
А ты молчишь, глотая в горле ком, 
всё тот же несмышленыш, первогодок, 
глазами в небе ищущий кого-то, 
и alma mater кормит молоком 
густеющей словесности своей, 
даёт вкусить насущной этой пищи 
тому, кто в непроглядном небе ищет, 
кого-то ищет до скончанья дней.

 
    ..^..
 
 

Высказаться?

© Олег Горшков