Вечерний Гондольер | Библиотека


Александр Шапиро


Стихотворения

 

  •  "Чистая лирика. Так и прими..."
  •  Карло
  •  "Что ж, Рождество. Избыточно, барочно..."
  •  "От густой среды, от пустой семьи..."
  •  Аутист
  •  Овидий I,5
  •  Копенгагенские стансы
  •  "В паноптикум, где я считался экспонатом..."
  •  Метафора
  •  "Тень дерева купается в песке..."
  •  "Знал бы, дурак, какова цена..."
  •  "Театр начинается с вешалки..."
  •  "Не довольно ли срыв мой..."

 

 
 
*** 
 
AY 
 
Чистая лирика. Так и прими.
Переполнение вен.
Город, перенаселенный людьми,
эритроцитам взамен. 
 
Посередине обычной зимы
радужной скрыт пеленой
теплый зародыш возможного мы
между тобою и мной. 
 
Подлинность линий земли, и белил,
и умилений, и слез.
только об этом всю жизнь и молил,
если подумать всерьез. 
 
Встречные лица по-детски легки.
Ночь первозданна. Чиста
драматургия начальной строки,
красной, в заглавье листа. 
 
    ..^..
 
 
 
 
Карло 
 
Посмотри, что у меня в руке:
безделушка, хитренькая штучка.
Надпись в неприметном уголке:
Делал Карло, мастер-самоучка. 
 
Зря надеешься - не оживет.
Ну какие сказки. Что ты, что ты.
Даром на нее потрачен год
тихой, упоительной работы. 
 
Правда, странно? Вроде бы, пустяк,
выносил, продумал до детали,
сделал - получилось всё не так,
словно главного не рассчитали. 
 
Что ж, начнём по-новому. Зима,
запах стружки, трудное заданье.
Крашеная куколка в чулане -
Бог с ней, право, пусть живет сама. 
 
    ..^..
 
 
 
 
*** 
 
AY 
 
Что ж, Рождество. Избыточно, барочно,
вторично, пятистопно, шестистрочно,
подвержено языческой возне -
какое дело нам, в горячке нашей,
что Осип за беременною Машей,
увлекшись, увязался по весне. 
 
И не поймут ни эти там, ни здесь мы,
как в замысле, спасаемом чудесно,
в сюжете, неожиданно простом,
случайное становится нетленным,
сорок вторым предсказанным коленом
из родословной, вписанной потом. 
 
Легко, легко писать евангелисту:
вселится Дух, и сердце веселится,
сюжет линеен, никаких табу,
герой вполне прекрасен, и не надо,
как нам двоим, и разделённым на два,
по крохам смысла собирать судьбу. 
 
Мы просто люди, уж никак не боги.
Живём на глобе, оживаем в блоге.
И трудно, трудно сердцем принимать
сей замысел, простой и безусловный:
начнешь с любого слова в март любовный -
и Слово прозвучит в Пасхальный март. 
 
    ..^..
 
 
 
 
*** 
 
От густой среды, от пустой семьи,
от неясной ещё беды
ты уходишь весь, с головой, в свои
обстоятельства и труды. 
 
Ты сидишь подолгу в чужих домах,
подымаешь чужую кладь,
чтобы выйти затемно, и впотьмах
воротиться, и сразу спать. 
 
Потому на судне раздрай, раздрай,
парус вялый, крен на корму.
Сколько мусор в трюме ни убирай -
все равно уже ни к чему. 
 
Всё равно забвение, забытьё,
где поют облака, летя,
и кричит защепленное бельё,
как заброшенное дитя... 
 
    ..^..
 
 
 
 
Аутист 
 
Она говорит: ничего, пустяк,
он добрый, он извинит.
Потом она долго смеется - так,
как будто ее тошнит. 
 
Вальяжная жаба её руки -
мурашки, под ветром рожь.
Её полудружки, её божки,
её "Моего не трожь!" 
 
Мушиный рассудок жужжит: Окстись,
откланяйся, пошути…
Наверное, доктор, я аутист,
но я не могу уйти. 
 
Меня электрическая игла,
как робота, коротит,
и память усталую много зла
и глупости тяготит. 
 
Я слушаю праздную болтовню,
с которой давно знаком,
и, как колокольчик, в ответ звеню
поддакивающим смешком. 
 
Зачем этот вечер белес, лучист,
зачем обещал к шести,
когда я раззява, и аутист,
и просто нельзя уйти. 
 
Не правда ли, доктор, любой союз
приятнее, чем война?
И вот я сижу, и того боюсь,
что, плюнув, уйдет она. 
 
    ..^..
 
 
 
 
Овидий I,5 
 
AY 
 
Она прекрасна, как смотреть на небо
сквозь стрелы темных сосен. Как цветок
за занавеской кажется цветком
на занавеске, если занавеску
просвечивает солнце. Прибежит
нежданная, младенчески прижмется
щекой, еще соленою от пляжа,
и растерявшийся обрюзгший смысл
обидится и удалится в угол,
за призрак платья. И настанет вечер, 
когда застенчивые скрипачи
доигрывают солнечное танго,
и голуби глотают сладкий ворк,
и сказочка прочитана ребенку. 
 
    ..^..
 
 
 
 
Копенгагенские стансы 
 
По Копенгагену, по Копенгагену,
в тысячный наискось перебегаему,
смутному, словно древесная риза
в ветрености орезундского бриза. 
 
Над Копенгагеном облако кружится.
Под каблуками в невыпуклой лужице
варится шар этот исчерна-белый,
где водород превращается в гелий. 
 
Солнце разбрызгиватся колесами.
Дети поющие, брызги белесые,
то ли придумали песенку, то ли
выучили в надоедливой школе. 
 
Песенка пенная, прямоугольная,
всем изначально на свете довольная,
как эта чайка, давно городская,
радуется, из помойки таская. 
 
Хоть мусульманин ты, хоть тебе в Мекку, да
из Копенгагена вырваться некуда.
Просто уверовать в весть о распаде
в пасмурной лавке на Норреброгаде. 
 
Лавочник, лавочник, выйди на улицу 
и полети. Под крылом нарисуется
город, каким-то обеденным цветом:
между картофелем и винегретом. 
 
Лишь на весу постигается главное.
счастье восходит, как туча над гаванью.
Песенка чайкой взлетает и глохнет
там, где ни смуты, ни смысла, ни слов нет... 
 
    ..^..
 
 
 
 
*** 
 
В паноптикум, где я считался экспонатом,
экскурсии не шли в каникульные дни,
и я не мог внушать скучающим юннатам,
что я такой как все, уж лучше, чем они. 
 
В июле я сбежал. Был поводом побега
от выхода сквозняк. Он исподволь возник,
как будто ожила нежданная победа
за будкой, где дремал служитель-отставник. 
 
Когда я наконец смог выдохнуть остатки
запыханной рысцы и мокрых половиц,
я разглядел, как ткань несла свои заплатки
на черепицах крыш, на крылышках синиц. 
 
Пыталась скрыть листва хлопчатыми слоями
качельки для детей, веревку для белья,
скамейку, где скучал просивший подаянье
прекрасный инвалид - почти такой, как я. 
 
    ..^..
 
 
 
 
Метафора 
 
как пчела, залетевшая в человеческое жилье,
твердобокое, угловатое, подходящее лишь жильцу, 
 
как пчела недовольная, словно спрашивающая, где оно,
заводное, полезное, постижимое лишь пчеле, 
 
как пчела, пристающая к яркому фартуку, к пахнущим пузырям,
соблазненная новой жизнью, неведомым ей цветком, 
 
напоследок осознающая: жизнь оканчивается здесь,
в безнадежных биениях о невидимую тюрьму, 
 
и в отчаяньи жалящая - кого-нибудь - хоть того,
кто пытался высвободить, кто открывал окно. 
 
    ..^..
 
 
 
 
*** 
 
Тень дерева купается в песке,
плывёт по крышам.
Они поют на пенном языке,
а мы не слышим, 
 
ждем поезда, всё пялимся в табло
с двумя тонами,
и наше заводное барахло
довольно нами. 
 
    ..^..
 
 
 
 
*** 
 
Знал бы, дурак, какова цена -
Не говорил бы слова вчерне.
Дулся, злорадствовал, звал: война.
Прав оказался. Привет войне. 
 
Жил себе всласть, колупал в саду,
Слушал щегла, забивал козла.
Как Командора, позвал беду.
Думал, игра. А беда пришла. 
 
То ли сидеть теперь, как сидел,
То ли оставить всё и удрать.
Вряд ли величье чужих идей
Стоит величья своих утрат. 
 
Дуть на вокзал. Заказать билет.
Только б успеть. Тормознуть такси.
Стыдно? Поднявшуюся с колен
Шлюху о чести порасспроси. 
 
    ..^..
 
 
 
 
*** 
 
Театр начинается с вешалки. На вешалке сиро повис
платочек невиданной вышивки, размытой, как ни присмотрись
(поземка густая, февральская посеяла кроху в глазу):
на вышивке небо уральское, с осенним предгорьем внизу. 
 
Мятутся наивные мысельки средь фраков, биноклей, колье:
зачем эти дальние выселки висят в театральном фойе?
Что делают облако, озеро, избенка на склоне бугра
в театре, где царствует опера, взмывают навзрыд тенора? 
 
А то, бедолаги и делают, попавшие в рай, да не тот,
что грезят, как вьюгою белою возвышенности заметет.
Фигурами снежного танца предстанут леса вдалеке,
а лишняя осень останется болтаться на медном крючке. 
 
Слезу театральную вытри. Пока не дают номерок,
ты будешь, в заношенном свитере, блуждать по сплетеньям дорог,
где крестиком вышиты кедры, хлопчатые тучи серы,
и ветер заходится тенором, срываясь с усталой горы. 
 
    ..^.. 
 
 
 
*** 
 
Не довольно ли срыв мой, не обрыдло ли ор мой,
не пристало ли норов мой пылкий
Закупоривать рифмой, оборачивать формой,
словно весть о крушенье - бутылкой? 
 
Ведь кругом не бермуды, а родные пенаты,
за окном не стихия, а сити,
да и не атрибуты, и не координаты 
в письмеце - а простое: спасите! 
 
Ни питья, ни прокорма, господа горожане,
в этой емкости вы не найдёте:
здесь жестокая форма облекла содержанье,
обрекла катастрофе на взлёте. 
 
Вот и спишь в воскресенье, как плывешь на пароме
в теле океанической ночи,
а дурное спасенье всё торчит на пороге,
нажимая безгласный звоночек.

    ..^..

Высказаться?

© Александр Шапиро