Вечерний Гондольер | Библиотека


Борис Кутенков


Стихотворения

 

  •  "Упасть, изваляться в святой и блаженной грязи...."
  •  "Лето, шитое лыком в две строчки..."
  •  "Человек идёт со смешным саквояжем...."
  •  "Были хуже врагов - а сегодня опять побратимы...."
  •  "В город нагрянуло лето за днями дождливыми...."
  •  "Ничего не меняется, сколько ни сгинет лет...."
  •  "Не пиши мне в Контакте обиженных сообщений..."
  •  "Этот город - пацан с чуть заметным пушком над губой...."
  •  "вот музыка стихозная как тиф..."
  •  "В тёмный бар, где ночной порою..."
  •  Из цикла "Виртуальные стансы"
  •  "Когда твоё бессмертье мнится глупым..."
  •  "Добежать, как военный гонец. Близоруко вглядеться:..."
  •  "Мы этим летом путали друг друга..."

 



*** 

Упасть, изваляться в святой и блаженной грязи.
Сродниться с бензиновой лужей, с бузинною веткой.
Черкая изломанным стержнем, вдруг затормозить
и снизить себя до размеров помарки, пометки.
А всё начиналось красиво, крути не крути!
"Крутой поворот" доносился из старой кассеты
(её затыкали на фразе про "холод в груди").
О, вещая явь, что ни шаг, подавала приметы!
Но было ль до них, если пел родниковый прибой
и в пригоршни било ключом серебристое чудо?..
И в дрожи земной бог шептался с тобой и со мной
глаголом корявого пня и юродивой Люды,
болотных низин и старухи с извечной клюкой...
Природа вручала ключи перепончатой тайны,
и лето стояло, - такое, что - боже ты мой! -
ни в сказке сказать, ни воспеть пересохшей гортанью. 

... Теперь, с тех высот, где не слышно, о чём говорю
(но я говорю - и с небес облетает эпоха) -
я всё ж воссоздам - эти дни не по календарю,
где было вовсю хорошо, даже ежели плохо,
и было легко возвернуться, безумства не скрыв,
в бузинную явь и в приют избяного порога.
О, ломаным стержнем, с помарками, наискось, вкривь -
кому, как не нам, их воспеть и оставить до срока?..
Лишь, глядя лениво в глаза непролазных дорог,
музыкою белого сна не укрытых покуда,
фальшиво играет на скрипке отшельницкий бог.
Да плачет, да плачет о чём-то блаженная Люда. 

    ..^..




*** 

Лето, шитое лыком в две строчки,
зарифмовано бедно и вкось.
Будто прежнее отмерло прочно,
будто новое не началось.
Всё мешается в дивную ересь:
кривда книжная, дурочкин плач,
физик Ваня, что спит, разуверясь
в простоте нерешённых задач.
Да и есть ли на свете задача,
что годна для кривого горба?..
У него - полусгнившая дача,
смерть жены, имбецилка-судьба.
Он встряхнётся, отыщет в полыни
купоросный обломок луны,
погрустит о несбывшемся сыне
и - обратно: досматривать сны,
где и символ-то - даром что вещий -
перед жизнью в долгах как в шелках,
но пропитан блаженством увечья
кацавейки неловкий распах.
А лукавое Слово на запах
поспешает, на одурь и дым,
ёжась в Божьих корёжистых лапах,
словно мрак - перед светом земным. 

    ..^..




* * * 

Человек идёт со смешным саквояжем.
Багажа немного, зато - с куражом и ражем,
с ощущеньем смешной зимы.
Мы однажды тоже пожитки в мешок завяжем,
на пороге потопчемся, робко скажем:
Господи, это мы. 

Свет струится из глаз, и легчает поступь.
Люди думают: что за блаженная особь.
Человек усмехнётся и - вниз, к реке.
У него за душой такие сума и посох,
что лучше сойти с ума, чтобы просто,
просто и налегке. 

Время совершает кульбит вокруг света.
Наверху - Иисус выезжает из Назарета,
Божий храм, торги, кутерьма.
Человек не ждёт от судьбы привета,
ибо знает он: чем господне лето,
тем дьяволей зима. 

Ибо если любишь - то ненадолго,
если в царство Божье - не сквозь иголку:
не богат, слава Богу, и не верблюд.
Он идёт на вокзал.
Затихает Город.
Немощен абсолют. 

Так застыла столпом cоляным жена Лота.
Так, должно быть, Лилит стояла в момент ухода
и немотствовал позабывший её Адам.
Так юродивый луч бьётся исподволь год от года,
проливая свет на тайну древнего кода
рыбам, цветам, камням. 

    ..^..




*** 

Были хуже врагов - а сегодня опять побратимы.
Завтра в разные стороны пялиться будем, как встарь...
Мы с тобой деревянны, мы оба слегка буратинны:
дураков за три сольдо не ищем, сбывая букварь.
Ты другого обструга, но так же чужих не пускаешь
за волшебную дверцу, куда лучше нос не совать.
Если душу решишь приоткрыть - то такими кусками,
что пройдёт триста лет и затянется тиною гладь.
А когда бы весёлый дымок не струился из печки
и не застил глаза (чай, пока не в Стране дураков) -
я сложил бы тебя, словно пазлик, легко и беспечно.
Я проник бы в твой дивный театр без ключей и замков.
Там тебе и с хлыстом бородач, и такие погони,
что джеймсбондам не снилось, - но крив разухабистый путь,
будто в прошлом застряла одной деревянной ногою
и не можешь другой в настоящее перемахнуть.
Там одна Карабасова кукла уже не годна и
подлежит отправленью в утиль, - тут и сказке хана...
Что же ты замолчала, о чём зачиталась, родная?
Или песенка Рины Зелёной поодаль слышна?..
Но звучит за спиной та же скрипка рыдающей речи.
Демо-версия блоковой музыки. Диск золотой.
И в жабо кружевном, как Пьеро, мчится ангел навстречу,
возвещая, что Бог - папа Карло - простил нас с тобой. 

    ..^..




*** 

В город нагрянуло лето за днями дождливыми.
Пыльно, медово, миндаль и блаженство в цвету.
Зина - торговка арбузами, дынями, сливами -
сводит с концами концы и с бедою беду.
Сын - инвалид, обезноженный в автоаварии,
дочка беременна Бог разберёт от кого.
А по-над городом - жиги, фокстроты и арии:
пчёлы гудят, золотое суля торжество.
А по-над рынком - сонливое марево дымное:
солнце надкусит с разбега фруктовую плоть.
Нищая Зина - торговка арбузами, дынями -
слёзы украдкой смахнёт, чтоб не видел Господь.
И просветлится лицом, так любовно и молодо
перебирая артритными пальцами скарб,
будто не ягоды-фрукты, а платина-золото,
будто веселье и пир, а не одурь-тоска.
И, улыбнувшись Фирузе - торговке маслинами -
ей говорит, изгибая пространство в дугу:
"Знаешь, а мы с тобой, Фира, ведь очень счастливые".
Та, поглядев как на дурочку, хмыкнет: "Угу".
Но по-над одурью - ангелы, облако ватное!
И как-то Фира, задумавшись бог весть о чём,
скажет: "А мы с тобой, Зина, ведь очень богатые!"
И рассмеются, обнявшись, на месте пустом... 

Будто и нет расстоянья меж высью и пропастью,
будто не шаг до погибели - шатки мосты... 

... Пыльно, блаженно, миндально.
Всё - замысел, промысел,
солнечный замысел ужаса, счастья, беды. 

    ..^..




*** 

Ничего не меняется, сколько ни сгинет лет.
Вот и детства дома:
так и мнится, исчезнут скоро те.
Нет, стоят, всё кряхтят.
Я зайду ненадолго в Инет -
посмотреть, какая погода
в твоём незабытом городе.
Та же, что и в мой прошлый приезд.
Словно Бог сберёг
специально для нас,
дабы не прерывалась шерстинка памяти.
Словно чувство, что год назад (или год вперёд) -
повторение очень успешного трагеди.
Или камеди.
А зайдя в твой ЖЖ, на знакомые фотки наткнусь.
И слегка усмехнусь -
ибо отличительны тем они,
что при взгляде на них пронзает -
да нет, не грусть,
а ощущение автобусной остановки времени.
Будто замерло и, двери раскрыв, терпеливо ждёт,
чтобы мы доросли, дозрели, верней, дотопали.
Значит - и мы не уйдём никуда, не уйдём.
Никуда не уйдём.
И скажи "спасибо" за это монаху-тополю, 
что стоит, аллейной нетронутостью обогрет,
будто детство вновь дома.
Блудное, вернулось тропой исхоженной.
Знает: здесь напоят молоком -
прокисшим - другого нет.
Знает: всегда накормят,
сколько ни канет лет
в голливудскую улыбку лета,
с насмешкой схожую. 

    ..^..




*** 

Не пиши мне в Контакте обиженных сообщений,
возмущённо не спрашивай, отчего не френжу.
В эту осень любые порывы и планы тщетны,
из тумана выходит месяц и бритвой брезжит.
Суета накрывает, как в детстве - обильный полдник:
не расправишься с хлебом, а тут - и масло, и сыр слоями.
Я хотел бы тебя, но только - не знать, не помнить:
слишком тесно даже виртуальное расстоянье.
Жизнь до смеха похожа на мультяшную дуэлянтшу -
мчится, в воздух палит, со своим двойником стреляясь.
Я хотел бы её догнать, ущипнуть за ляжку,
чтобы взвизгнула, доказав мне свою реальность.
Впрочем, как произнёс печальный и мудрый кто-то,
"Горе - оно прекраснее счастья тем, что горе
видит мир в микроскоп, а не с борта самолёта".
Но внутри турбулентно, стало быть - всё в мажоре.
Значит - спишемся, время придёт. Лишь прошу, не надо
досаждать мне напоминаньем о ком-то третьем.
Он появится сам, как заглянешь в иллюминатор:
там привольно, бело, и даже разит бессмертьем. 

    ..^..




*** 

Этот город - пацан с чуть заметным пушком над губой.
Мы чмырили его, с ним бывали по-детски жестоки,
и не знали, что ночью в погоне за дальней звездой
он уйдёт с рюкзаком в направлении горной дороги.
Ты же помнишь его, точно помнишь - но всё же постой,
запиши, если встретишь - узнай по отдельным приметам.
Это клёвое время и город - почти островной,
тихо канувший в лето, подобно империи хеттов,
про которых читали, себя превращая порой
в афинян-сибаритов и в жадных встревоженных персов.
... Этот город - всё тот же пацан, только сбрил над губой
да, неузнанный, отгородился сверканьем имперским.
Словно солнечный день, где мы были самими собой
и самими собой навсегда в этом дне и остались.
Мы у счастья за пазухой прятались. Прятали рой
номинальных скорбей: летний дождь и весенняя талость.
Счастье к нам выходило из пены - отнюдь не морской:
из пивной горьковатой, на клязьминском пляже средь ила. 
Поводила бедром Афродита соседней пивной.
Разбивала сердца. И всегда по её выходило.
Из воды выходил Дионис - как обычно, бухой:
крут характер, удар богатырской недюжинной силы.
Доходило до крупных разборок в вечерней пивной.
Было всякое там. Но всегда по его выходило.
Лишь по-нашему, видишь, не вышло.
Но - свет над водой,
но - закат, уронивший с причала тяжёлые вишни...
Здесь не надо любви - ни дурманной, ни даже блажной:
если лишнее всё, то и счастье, конечно, излишне. 

    ..^..




*** 

вот музыка стихозная как тиф
не смутная не чудная чудная
продажна не уйдёшь не заплатив
поможет если долог путь до края
петлёю нежно шею обовьёт
прикинется дымком причастным тайне
блудницей рыбицей разинет рот
запросит пить не потакай не дай ни
воды глотка ни червячка легка
и широка лужёная утроба
иудочкой фальшивая строка
затянется и врёт верна до гроба
перебывала в койках у шести
плеву зашила плёво стала дева
седьмой не выпрет некуда идти
счастливое число как ни крути
и нет пути
налево 

    ..^..




*** 

В тёмный бар, где ночной порою
или вечером слышен джаз,
быстрым шагом заходят трое:
каждый раз - как в последний раз.
Сбросят куртки, задорно-лихо
отряхнут набежавший снег.
Вслед за ними вкрадётся тихо
незаметнейший человек.
Человек приютится сбоку,
словно мебель, как манекен.
Эти трое ведомы Богом,
человек - неизвестно кем.
Человек никого не тронет,
и не тронет его никто.
Для зачина закажут трое
на троих - каждый граммов сто.
Посудачат о частном горе,
выпьют, чокнувшись и скорбя,
за любовь, за "memento mori"...
Он - не чокаясь, за себя. 

И, не вспомнив о том, что было,
разойдутся за просто так:
кто - себе вырывать могилу,
кто - на скрипке играть в кабак.
Человек - умирать в потёмках
с ненадёжной ордой стихов,
где пиджак, на локтях протёртый,
как дамоклова вечность, нов;
где звучащая тишь повисла,
где и сам превратишься в звук, 
что от века искомей смысла,
описавшего полукруг. 

    ..^..




Из цикла "Виртуальные стансы" 

"Нет, весь я не умру - 
останусь в magazines.russ.ru..."
Евгений Абдуллаев 

А самое жуткое ощущение -
двоения загрудинного,
межключичного холода,
грёбаной, наконец, пустоты в душе, -
когда подсчитать решаешь
(так, любопытства ради)
месячное количество
виртуальных собеседников.
Сбился со счёта в начале уже.
Но где-то полсотни эсэмэс-собеседников.
И это - не считая трындежа мэйл-агентовского,
и-мэйла
Контакта
жэжэ 

И мнится: все они придут
несметной ордою на кладбище
в самый разгар очень светлого,
берёзово-февральского дня.
И становится очень смешно
и немножко страшно за кладбище,
за мирное тихое кладбище,
за мёртвых покой и берёзовый день,
в котором будет много эсэмэс-собеседников
и
не будет
меня 

    ..^..




*** 

Когда твоё бессмертье мнится глупым
и, что ни день, то мысль остановиться, -
в пестрящей полумгле ночного клуба
старается фанерная певица.
И - то уныло, то излишне резко -
выводит полупьяное бельканто
старинный хит погибшей поэтессы
про призрака - ночного музыканта.
И, знаешь, в этот миг слова излишни, 
подчинены молчанию святому.
С подобным ощущеньем тёзка Рыжий
писал, наверно, про рябину с домом
(где "боль в плече" и "ни хера не надо",
услужливо подсказывает память).
Пора принять расплату за награду
и перестать на богов ящик спамить.
И, выбросив сломавшийся спидометр,
зажить, как шрам, - нелепо и бездумно...
А чёрный ангел ходит за спиною,
смеётся и нацеливает дуло.
И, знаешь, в этот миг легко настолько,
так, чёрт возьми, свободно и хреново,
что, если где и рвётся, - там, где тонко,
и, если что и ждётся, - только Слово. 

    ..^..




*** 

Добежать, как военный гонец. Близоруко вглядеться:
о, таким возвращенье своё и представить не мог.
Ты вернулся с открытой душой в дом бесхозного детства,
но без стука уже не войти - на калитке замок.
Там в ударе июль, и деревья от зноя плешивы,
а верхушки церквей не скромней италийских ротонд.
Ты вернулся туда, где давно за тебя всё решили:
скоро вывезут мебель и, стало быть, грянет ремонт.
Белый цвет потолка - но покрашено прошлое тёмным.
Духота, и рабочих-таджиков гортанный трындёж.
Во дворе, как фингалы, незрелые ягоды тёрна:
не имея покорности, вяжут во рту, чуть куснёшь.
Не имея враждебности, брешет приблудная шавка.
Не умея прогнать, по загривку ты треплешь её...
Всё другое, другое вокруг! Ни малейшего шанса
как с новьём пообвыкнуться, так и расстаться с быльём.
Впрочем - что-то осталось ещё. Не могло не остаться.
Ты несёшься по дому сорвавшимся с привязи псом.
Вот и книжная полка, которой, поди, лет шестнадцать.
Вот и книга на ней. Та же самая: Клапка Джером.
Как насмешка судьбы - о, проклятые вещие знаки!..
На странице закладка, где лодочник с вечной ленцой...
Трое в лодке твоей, не считая тебя и собаки:
память ушлая, Бог да июль, что смеётся в лицо. 

    ..^..




*** 

Мы этим летом путали друг друга
так бережно, что, дурочку сваляв,
свернула жизнь с троллейбусного круга
и нас вернула на круги своя:
в - стаккато писем, в - мотыльковость мира,
где биты карты, квиты-номера,
где из раскрытой форточки Земфира
поёт: "Пожалуйста, не умирай",
нам предлагая сладких апельсинов.
И мы за ней умрём. Опять умрём.
А я несу тебе из магазина
слова, слежавшиеся в глинный ком.
И надо переждать до мезозоя,
до ломоты в висках, до простоты,
чтоб пережать себя стальной струною,
чтоб железнодорожною водою
сочилась кровь на тёплые бинты.
Чтоб через пару вальсов декаданса
я мог сказать в таком-то октябре:
"Смотри, опять никто не догадался,
а эта песня - снова о тебе".

    ..^..

Высказаться?

© Борис Кутенков