Вечерний Гондольер | Библиотека


Верещагин Дмитрий


Могильник

 Посвящается

Эсфирь Коблер

 

1

Мы, три товарища, учились в одном классе, благо мы ровесники.

Слава прокурор. Нет, он не просто прокурор, он еще и главный прокурор в городе. Как он стал им, главным прокурором? И сам ли? Да, конечно, не сам. У него там дядя был первый секретарь обкома.

Второй мой товарищ – Сергей, Серега. Он сын, уже ныне покойного, председателя колхоза. Этот – фермер.

А я – кто? Я маленький и несчастный писатель. Потому что меня не печатают в России в толстых журналах. Почему так? А тут, понимаете, в чем дело? Если вы написали книгу детских рассказов и печатали их в «Мурзилке», в «Пионерской правде», в «Костре», то вам лучше не появляться в толстых журналах. Потому что там вам скажут: «ну вы же печатаетесь в детских журналах? Чего же вы еще желаете?!» Да еще и прибавят слова Анны Андреевны Ахматовой: «Быть знаменитым – некрасиво!»

Но, однако, если на вас обратят внимание заграницей, где-нибудь в Германии, то вы сумеете рыдать и плакать, что вас не печатают в России в толстых журналах. Вот в этом случае, может быть (что очень маловероятно!), вас напечатают заграницей (но, повторяю, это очень маловероятно). Вот почему я считаю себя маленьким и очень несчастным человеком в России.

Мы, как правило, собираемся у Сергея на ферме летом, когда начинается уборочная страда. Прокурор, как правило, работает комбайнером, а я у него в подчинении хожу, работаю штурвальным. За летний долгий день мы так устаем, что к ночи, если бы не было рядом реки, – река Сура там, наша милая Сурушка, – если бы мы, вспотевшие, под горячим знойным солнцем, загоревшие, как негры – одни белые зубы блестят! – если бы не выкупались в теплой, уже в ночной воде мы, пожалуй, сдохли бы, так что наш хозяин, фермер Серега, не смог бы «воскресить нас»; но воскресает нас не Серега, а пиво, которое нам фермер возит ящиками. Ну и, понятно, еще кой чего нам привозит он.

Вот тогда мы воскресаем!

Да, конечно, река – это счастье, это блаженство наше. Искупаешься ночью, и дурная голова от хмеля начинает себя чувствовать нормально.

А река наша – чуткая, так что, когда наклоняешь голову – ухом к самой воде! – хорошо нам слышно, как река живет, как рыбаки переговариваются. Как к станции подходит электричка, как утром в деревне поют петухи, как мычат коровы, когда их гонят в стадо. А мы все купаемся и беседуем с людьми, с рыбаками.

- Дядь Миша, у тебя продажного меда нет?

- Нету.

- А что так, – спрашиваю я, – у тебя всегда был мед.

- Был, а в этом году все пчелы погибли. А почему – я не знаю, Иваныч. А ты не знаешь причину?

- Знаю. У тебя рядом с пасекой, нет ли станции мобильных телефонов? Там обычно сидят девушки и отвечают: абонент временно не доступен. Позвоните попозже.

- Именно такая станция, Иваныч, находится рядом с моей пасекой.

- Вот тебе и причина гибели твоих пчел. Ведь, когда говоришь по мобильнику, даже на реке всплывает рыба пузом вверх. У тебя есть мобильник?

- Есть. И такое явление я наблюдал.

- А скоро еще и не такое явление мы будем наблюдать: и люди будут всплывать, пузом вверх. Благо Альберт Эйнштейн сказал, что сперва на земле погибнут пчелы – а потом люди.

- Страшное дело, мать твою корень! – выругался дядя Миша.

- Да тебе чего бояться: ты живешь, как в раю. Жить на реке – это большое счастье. Это даже лучше, чем иметь катер.

- Да у меня и нет его, катера-то.

- За то у нашего фермера, Сереги, есть катер. Шикарный катер: мне даже завидно. Мы собираемся на станцию на катере за медом.

- Счастливого пути, Иваныч.

 

2

И вот мы плывем на катере на станцию. Серега, повторяю, фермер. Он очень богатый человек: у него свой личный катер, почти как у Абрамовича. Да и чего только нет у него в хозяйстве. И коровники. И свинарники. И сыроварка. И маслобойка. Единственно чего нет, это пчел. Он говорит, были у него и пчелы. Но почему-то они погибли. Вот мы теперь и едем, плывем мы на катере по нашей чудесной реке Суре за медом.

- Зачем мы едем? – я у него уточняю. Потому что у него на дню семь пятниц: скажет одно, а потом выходит совсем другое.

- За медом, – говорит, – за медом. Я же тебе с утра уже говорил, что поедем за медом.

- А мед тебе нужен зачем?

- Мед мне нужен, чтобы делать медовуху. Как мой отец, Петр Иваныч, делал. Рассказать?

- Вали.

- Я, бывало, приеду домой из Саранска. Я тогда учился в сельскохозяйственном техникуме. А мой папаша, труженик, самый заботливый председатель колхоза в Мордовии, спит на печи. Как ни приеду домой – он спит на печи. Что это, думаю, за печь у нас такая. Но, оказывается, этому причина – медовуха. Такую он делал медовуху, что проспал на печи – не слезая с нее три года. Бывало, заместитель его, Николай Иваныч, принесет ему бумаги на подпись. Он спит, так, что даже слюна свисает, тянется вниз до самого приступка. Медовуха-то, ведь, она сладкая!

- Петр Иваныч.

- А.

- Бумаги надо подписать.

- Давай сюда, на печь. Я подпишу здесь.

- Подпишешь ли: лежа-то?

- Попробую…

Пробует подписать, но ничего у него не получается. И голова трясется, и руки трясутся, и пукает он то и дело. Три года такое продолжалось. Вот она какая, медовуха!

Но, когда мы с Сергеем пошли на станционный рынок, меду там не оказалось. Да что такое, спрашивал Сергей, какая этому причина? Его, бывало, пудами привозили пасечники. И стоил он недорого, чуть подороже сахара. Почему? Что такое случилось в природе? Комары и тараканы, ведь, тоже исчезают. Уже давно нет ни волков, ни лис, ни зайцев.

- Это, выходит, такая в России экология?!

- Нет, Сережа, – объяснил ему один умный пасечник, – дело здесь в другом.

- Да?

- Да. У тебя есть мобильный телефон?

- Конечно. Вот он.

Он достал из кармана мобильный телефон. И спрашивает:

- Неужели он и есть причина гибели пчел?

- Да, Сережа, да.

- А, – говорит Сережа, прищурившись, – Вот они какие, цивилизация и прогресс. Так и мы все скоро погибнем.

- Выбрось его. Я свой могильник выбросил.

- Я подумаю. Но как же сообщаться? Я всем дояркам, свинаркам, и сыроварщикам, и маслобойщикам, даже трактористам, шоферам и комбайнерам выдал бесплатно по мобильнику.

- Сколько мобильников у тебя в хозяйстве! Тут не только пчелы, но и люди твои, пожалуй, болеют и умирают!

- Болеют и умирают; неужели этому причина мобильники, как ты говоришь могильники?

- Они, Сережа, они. Эйнштейн Альберт, знаешь, как про это сказал? Сначала на земле погибнут пчелы, а потом и люди.

- Да, видно, это серьезно, говорит мой братан. – Но телефон я пока не выброшу. Он мне очень помогает в работе.

Но человек расстроился, так что, когда мы зашли в столовую покушать, он вытащил из кармана бутылку водки.

- У нас выпивать нельзя.

- А где можно выпить?

- В ресторане.

Мы пошли в ресторан. И встретили там мордвина Ивана.

- Иван, – говорит ему Сергей, – у тебя есть мед?

- Нету, Сережа. В этом году у меня и пчелы все погибли. А почему? Не могу никак понять.

- У тебя мобильник есть?

- Есть. Вот он. – Иван вытащил его из нагрудного кармана. Так он его ценит, что около сердца носит! Но Сережа ему сказал, что это, Иван, не мобильник, а могильник. Это через него, Иван, пчелы у тебя погибли. Иван заплакал. Так жалко ему пчел. Так жалко, что мы их помянули.

Интересный человек этот мордвин Иван. Мудрейший человек. Он со всего имеет выгоду, даже железнодорожная касса приносит ему благодарности и кое-какие деньги. Вы, к примеру, едите в Москву? – Да, говорите, в Москву. Да вот беда, билетов нет в Москву. – Ни одного? Да, ответила мне кассирша ни одного. И, пожалуй, и завтра не будет, и послезавтра. Потому что все везут детей после летних каникул – в школу, к первому сентября. Что делать? – Ты, дорогой товарищ, идем-ка в сторонку, поговорим. Поговорят они в сторонке – в столовой, за кружкой пива. И дело в шляпе. Благо кассирша его родная дочь. Толстая, справная, всегда беременная. На всех пальцах у ней, однако, драгоценные перстни. А почему? Да потому, что отец Иван у нее такой, само золото. И дочь он имеет такую. Вся она, как сказано, в золотых кольцах и перстнях. Я не знаю другого мордвина, который бы так умно жил! Но мобильник его огорчил сильно, так сильно, что он однажды достав его из нагрудного кармана, сказал слезно:

- Могильник! За то, что из-за тебя погибли все мои пчелы, я и тебя похороню.

И рассказывали мне про него: он, когда хоронил свою жену старуху, вынул из нагрудного кармана мобильный телефон. И когда уже заколачивали гроб, он закричал: «Стойте! Я положу его (то есть мобильный телефон) в гроб. На-ка, говорит он жене, и в руку ей, в руку его вложил. Звони, говорит, Мария! Звони, моя родная, с того света!»

К нашему столику подошел еще один пчеловод. Однако, он директор, да притом сразу двух заводов – спиртзавода и колбасного завода. Оба завода он давно уже купил, приобрел в свою, личную собственность. Этот мордвин мне интересен еще и вот почему. У дяди моего, который был председателем колхоза, бывало, всегда на дворе стояла небольшая цистерна со спиртом. А потому, конечно, он был весьма уважаемый человек на селе. Конечно, как же не стать уважаемым, если все мужики с похмелья. И готовы встать на колени за глоток спирта. Вот мне и запомнился как раз именно такой мужик. Я даже кличку его запомнил – Гиток. Но он мне запомнился не потому, что был тогда с большого похмелья. У нас все мужики такие. Они всегда с похмелья. Нет, он мне запомнился вот чем. Дядя, помню, стал над Гитком подсмеиваться: «Глупый ты мужик, Гиток. На твою бабу глаз положил директор спиртзавода. А ты зачем-то ее избил. Кричал на нее, обзывал проституткой. Ну не дурак ли ты? Ну, что такое баба? Она, что ножки Буша: один раз их покушаешь, оно вроде ничего, вкусно, но на второй раз почему-то их душа не принимает; уже почему-то тебе хочется кушанья другого, более свежего. Понимаешь, Гиток, о чем я говорю? – Нет. – Вот я тебе и сказываю, что ты мужик глупый. А был бы поумнее, у тебя, как и у меня, всегда на дворе стояла бы цистерна спирта!» Но Гиток понял его по-своему. Он, помню, задает ему вдруг вопрос: «Выходит, точно, Сергей – это сын директора спиртзавода?» И вот он, этот такой вопрос, мне в ресторане-то и вспомнился. Так что, когда директор подошел к нашему столику, они с Сергеем обнялись: «Сынок, называл его ласково он, даже прослезился, и сразу приказал официанту подать «своего»; это оказалось, подать спирта. Я никогда не пил чистый спирт, но теперь попробовал.

- Великолепно, – сказал я, вытирая губы.

- Мой спирт из сортовой пшеницы – это лучший спирт. Да, такого во всей России больше нету. – И обращаясь к сыну Сереже, спрашивает:

- Кто такой?

- Писатель. Мой двоюродный братан.

- Тот, который в Москве живет?

- Да.

- Хорошо. – Говорит. – Как тебя звать?

- Дмитрий.

- Дмитрий, а ты мог бы описать похороны? – И рассказывает мне самую суть: – Хоронили матушку Сергея, учительницу русского языка, – он глазами показал на Сергея. – И я, когда уже гроб заколачивали, велел крышку снять. Представьте такое, я вложил в ее руку свой мобильный телефон, совершенно уверенный, что она мне позвонит с того света.

- Я уже слышал подобную байку, – говорю ему без всякого интереса к его рассказу. Но он говорит, что это плагиат. Он так и сказал: плагиат. – Мне многие любят подражать. Но я, – говорит, – о другом. Она мне, представьте, действительно позвонила. «Коля, говорит, здесь очень хорошо. Бросай все земные твои дела и умирай скорее. – Как умирай, – говорю ей, – Мария. А заводы, спрашиваю, на кого я оставлю? Дом каменный двухэтажный и дачу? – На нашего сына Сереженьку, Коль, оставь все. И вдруг говорит он Сергею: -Ты согласен, сынок, если я тебе все оставлю? – А Сергей, он почему-то этому даже не удивился. Он эти его слова принял как должное. Говорит: – само собой разумеется: на кого же ты, отец, еще оставишь? У тебя же нет ни одного наследника, кроме меня. – А я почему-то спрашиваю: – А пчелы у вас есть? – Были. Но почему-то все они погибли. – Это, отец, знаешь почему? – Почему, сынок. – У тебя мобильный телефон есть? – Есть. Вот он. – Он положил его на стол, говоря: – Неужели этому причина телефон? Вот он какой, прогресс-то! Давайте за это выпьем.

Мы выпили за это. А точнее за то, что его сын, Сергей, мой братан, стал еще и заводчиком, капиталистом. Да и ферму он приобрел, – так я теперь думаю, – благодаря ему, благодаря отцу, которого мать Сергея уже зовет туда, в тот лучший мир, где наверняка нет ни спиртзаводов, ни колбасных заводов, ни удачливых капиталистов, каким нежданно-негаданно стал мой братан.

- Можешь, – отец спрашивает решительно, – все это описать? – Я кивнул головой, а он: – Мы тебе хорошо за это заплатим. Но ты постарайся написать так, чтобы все хорошее было видно.

- Хорошо, – сказал я. – Для вас-то я постараюсь!

- Вот давайте за это мы и выпьем!

А потом мы пили еще за Путина с Медведевым. Ну и так далее. И в результате мы так хорошо набрались, что Сергей уже не мог на катере стоять на ногах, управлять рулем. Он скоро заснул. Я его оттащил в сторонку, однако положил на тюфяк, который нам служит на катере для таких вот случаев. Я сам стал рулить. Но странное дело: почему-то я вижу пчел. Их много на катере, и они разговаривают со мною человеческими голосами.

- Скажите мне, пчелы, – спрашиваю, – почему вы гибнете?

- Это вы, люди, нас губите.

- Чем?

- Мобильниками. И станциями для мобильных телефонов. Они до того вредны для нашего и вашего организма, что мы на земле все погибнем.

- Значит, Эйнштейн был прав, сказавши так: «Сперва погибнут на земле пчелы, а потом – люди». Великий ученый, – говорят мне пчелы, – сказал истину. Большую, важнейшую истину.

- Да?

-Да. Он только не сказал, почему мы погибнем.

- Ну, и почему, – спрашиваю, – вы гибнете?

- Вы – люди, наша погибель. Ах, как неблагодарен человек. Ведь что есть мед? И как тяжело он достается нам, пчелам? Мы встаем утром рано, когда вы, люди, еще спите и летим за взятками. Но наша взятка – это не та взятка, какую люди дают чиновникам. Нет, мы Господу нашему Иисусу Христу не даем никаких взяток. Да Он и не возьмет с нас. Мы берем их везде, всюду. Вы загляните на своем огороде в цветок тыквы. Там непременно увидите пчелу, которая берет взятку. Она так радостно трудится, что даже не замечает вас. Посмотрите на липу, когда она цветет; посмотрите на гречиху, когда она цветет; посмотрите на луга, на этот ковер разнотравия, – везде, всюду вы увидите нас, пчел, берущих взятки. Но если бы сравнить наши взятки с взятками, которые вы даете чиновникам. Вы бы непременно так вот сказали: «Господи, как отличаются взятки наши от взяток пчел. У них они вкуснейшие, берутся в виде нектара. А у нас, у нас они мамонные, в виде золотого тельца».

Но мне захотелось узнать от самих пчел, какой на их взгляд самый лучший мед для россиян? – Липовый, – говорят они мне. Ведь, что такое липа? Это, прежде всего, мед. И какой он, липовый-то мед? Он, – лечебный. Он лечит от простуды. Что ни мало для России, которая страна весьма холодная. Морозная. А зима-то продолжительная: и шесть, и семь, и восемь месяцев; чем ближе к северу, тем зима продолжительнее. И простудиться, да, простуда для русского человека – это не пустяк. И, конечно, во многих случаях, если бы не липовый мед, многих из вас, россияне, вы преждевременно унесли бы на кладбище, даже и молодых людей, когда они особенно горячи, и любят раскрываться – в работе – молодежь любит обнажаться. Вот в это время русский человек и простужается так, что если бы не липовый мед, ох как много бы людей не спаслись от смерти! Так что и полушубок, с вывернутой овечьей шкурой к телу, не спас бы человека. Так, что и валенки не спасли бы человека. И не спасли бы человека никакие антибиотики. Мед, липовый мед – это самое лучшее лекарство зимой, которая продолжается, повторяю, долго, ой, как долга она в России. Петр Первый знал цену липовому меду; он приказывал сажать ее, липу, прежде берез, осин и даже прежде дубов, потому что липа, говорил он, призывает пчелу одним своим духом за много верст. Липа – это еще и великий работодатель. Мы говорим так, россияне, потому что десятки, сотни, если хотите, тысяча ремесел на Руси, создавались так именно, благодаря липовым лесам. Конечно, полезны и клен, и осина, и дуб. Но в сравнении с липой, они ничто, уже и потому хотя бы, что мы, пчелы, не собираем с них практически ничего. Что нам, пчелам, взять на березе? Веники, но мы же не паримся. Что нам, пчелам взять на дубе? Желуди, но мы же не свиньи. И как же, люди, вам не стыдно губить пчел. Ведь ваши телефоны – это могильники. Ах, как же вам не стыдно!

- Ладно, – говорю, – стыдить-то. Все вы больно горазды стыдить человека! Мы и сами чувствуем, что виноваты и грешны. Мы тоже скоро без вас погибнем!

- Но только не от мобильников.

- А от чего?

- От пьянства.

Пчела помолчала немного и добавила: вас Китай, пожалуй, завоюет скоро.

- А почему?

- А потому, что вы от этой страсти своей нехорошей – от пьянства, так обессилили, что вас уже можно брать голыми руками. Эхе-хе, – говорит, – как вам, россияне, не стыдно!

- Но почему мы, россияне, стали такие слабые? Ведь россияне всегда были сильные люди. Нас невозможно было победить, скажем, при Александре Невском. Где же главная причина нашему поражению?

- Она, – ответили мне пчелы, – та, что ныне у россиян нет Бога. У них так мало осталось веры в Бога, что народ, поэтому вот и ослаб в пьянке-то. Без Бога, россияне, вы ничто. Вы – букашки. Вас, конечно, можно брать голыми руками.

- Наша беда, – говорю я пчелам, – еще и та, что любим мы деньги. Нам кажется, что на деньги можно купить все. И автомобиль. И здоровье. И даже счастье. Вот тут она, наша главная ошибка. Потому что все от Бога дается людям. А вот этого-то сознания у нас как раз и нет.

- Какого сознания, спрашивают у меня пчелы.

- «Человек, – говорил святитель Иоанн Златоуст, – у тебя все не свое: и богатство, и дар речи, и самая душа; ибо и она от Господа».

- Прозрел, – говорят про меня пчелы. – Наконец-то Дмитрий прозрел!

- И в самом деле, – стал я развивать свою мысль, как всегда пространно, – если это вот человек поймет, он поймет и то, зачем же человеку воевать. Ведь если у него нет ничего своего, если все у него от Господа, то и война от Господа. Понимаете? А это же нонсенс. И кровь ведь, которую призывают политики проливать за Родину, за родное Отечество, это не наша кровь, она – выходит, Господняя. Снова получается нонсенс.

- Да, – продолжал я, – если и кровь Господняя, то, спрашивается, разве мог бы Господь благословлять на земле войны?! И говорю про деньги: – Если все у человека от Господа, то разве мог бы человек благословлять на земле мамону и золотого тельца?! – Я говорю и про то и про это, но теперь уже под таким углом зрения, что даже пчелам делается ясно: мы люди живем не так, мы – живем неправильно. И выходит, поэт прав: «это бес по сторонам нас, видно, водит». Но, – говорю, – пчелы помогите нам. – Как? Чем мы можем вам, несчастные, помочь? – Вы снова сделайте нас счастливыми, если поможете нам избавиться от таких вот дураков, как мой брат... Они облепили все лицо его. И руки. И ноги. Потом исчезли. Я подошел к нему, потрогал его. Он – мертв.

Странное дело, я так обрадовался, что даже проснулся. Гляжу. Мотор заглох. И наш катер несет течением вниз, к устью – к городу Васильсурску. Я потряс братана, он ничего мне не ответил. Он и вправду был мертв. А я перекрестился и сказал:

- Царство небесное тебе, капиталист.

 

3

- Ему царство небесное, – сказал прокурор, – а тебе тюрьма.
- Вот спасибо! Но – за что?
- А за то, что ты убил человека.
- Не я убил. Его убил хронал.
- Это еще что за новость?
- Это вот что такое. Хронал – с греческого – время. Его, это хрональное время, исследовал – он детально исследовал, белорусский ученый, лауреат Нобелевской премии Виктор Вейник, ныне покойный, царство ему небесное. И что интересно. Хронал в начале сотворения земли был, знаете, каким? Динозавры – огромные животные, их высота была, достигала высоты пятиэтажного дома. Птицы были с размахом крыльев от десяти и более метров. Эта гигантомания творения есть как раз именно он, хронал в начале. Травы были высокие, как ныне деревья. А самое время было также иным: тогда один день равнялся тысяче лет.
Когда был сотворен человек, он был тоже совершенно иным. Он, пребывая в раю, был бессмертен. Как же случилось, что первые люди потеряли его, Богом данное бессмертие? Ответ находится в Библии. Они – согрешили. И Бог наказал их. Но Бог наказал первых людей так, что теперь они стали чувствовать совесть. Они ее стали именно чувствовать. Вот что случилось с первыми людьми! И, пожалуй, вы не подумайте, что совесть дана первым людям в наказание. Напротив, совесть дана первым людям для возрождения. Ведь это и ныне еще происходит, когда грешный человек возрождается. Потому что, Богом данная совесть, начинает просыпаться в сердце нашем. Но вот, опять, что интересно. Она – как колодец, который мы сами же и закапываем. Ведь если бы мы ее сами не закапывали, она бы нас защищала от грехов всяческих. Но этого не происходит. Совесть, которую мы закопали, как свой святой колодец, увы, в нас спит и стонет, но мы этого бедствия не слышим. Мы, впрочем, иногда чувствуем это, так что у нас, мы говорим, душа болит, потому что наша душа чувствует нашу совесть, но мы не ищем причину того состояния, почему душа наша стонет. Но я немножко отклонился от темы. Картина мельчания хронала, которую проследил академик Виктор Вейник (он даже составил график, как мельчал хронал, аж до нашего времени). Да, впрочем, это видим мы и сами: что ни год, то животных на земле все меньше, и сам человек становится мелким, маленьким, и вся история – скажем – Российская история – показывает нам весьма зримо, что становится хронал меньше и меньше. Но, пожалуй, спросите вы: конкретно, в чем это выражается? Ведь в российской истории были великие люди. Пушкин, Достоевский, Толстой… А ныне, братья и сестры, где они? Ведь стали мы, – я говорю про нашего брата писателя, – такие тонкие хамелеоны, что невольно вспомнишь рассказ Антона Павловича Чехова «Хамелеон». Этот рассказ гениальный, товарищи, именно потому, что виден человек, наш последний человек, некрасивый, безобразный, совсем у которого совести нет. А хронал у такого человека-хамелеона до того маленький, что уже, пожалуй, дальше мельчать и некуда. И мог ли человек – с таким-то хроналом! – убить человека? Для этого надобно иметь хронал хотя бы такой, какой он был у Родиона Раскольникова. Вот теперь я у вас спрашиваю: мог я убить человека?
И все – судья, прокурор, и присяжные заседатели, они все дружно заговорили: нет, такой идиот, конечно, не мог убить. У него очень маленький хронал для убийства. И, однако, каков результат? Меня поместили в психиатрическую больницу. И ныне, когда иду я по больничному коридору, я иду гордо, так что, сложивши на груди своей руки, я кричу:
- Идет Хронал! Дайте дорогу Хроналу!


Об авторе:

Об авторе:

Верещагин Дмитрий

прозаик, член Союза профессиональных литераторов

 Родился в 1941г. в Пензенской области, с.Ильмино. Учился в Пензенском художественном училище и в Московском Литературном институте. Печатался в  еженедельнике «Литературная Россия» и награждался Годовой премией (1980г.), затем в журнале «Костер» и тоже награждался  Годовой премией в (1981г.),  печатался в журнале «Мурзилка» и в «Пионерской правде». Международный журнал «Крещатик» напечатал  роман «Больница» в трех номерах: 3(25)2004, (30) 2005, (37)2007. Лауреат конкурса национальной литературной премии «Заветная мечта» за 2008г.

http://www.kostyor.ru/literature/liter29.html

http://www.kykymber.ru/authors.php?author=624

 

    ..^..


Высказаться?

© Верещагин Дмитрий