Бенедикт Ливщиц

Картвельские оды

 А внизу бедою неминучей
 Черный набухает Карагач.
 
 «Пусть навек бесславной тенью сгину,
 Чтоб и не найтись моим следам,
 Если родину свою лезгину
 Я на растерзание отдам!
 
 Он известен мне не понаслышке,
 Мы в бою сходились уж не раз,
 Мы столетьями без передышки
 Неделимый делим с ним Кавказ!»
 
 И мечи, пробившись сквозь кольчуги,
 Орошают кровью горный прах,
 И бровей окаменевших дуги
 Подымает в ужасе Сигнах.
 
 Посмотри с горы—тебе виднее:
 Изобилье осенью суля,
 Тянутся по склонам, зеленея,
 Некогда кровавые поля.
 
 Все молчит о прошлом, все здесь немо.
 Разве только трактор ЧТЗ,
 Напоровшись на обломок шлема,
 Вдруг напомнит о былой грозе.
 
 Нет нигде следа вражды старинной:
 Серп. не меч в твоей, Сигнах, руке.
 Лишь звучит набатом комариный
 Тонкий писк, едва сойдешь к реке.
 
 Он пока еще играет в прятки
 С неизбежною своей судьбой.
 Смертоносный призрак лихорадки,
 Кизикийца спутник роковой.
 
 Но, осилив беды не такие,
 Алазанской вольницы земля,
 Мирно спит пред боем Кизикия
 У подножья сорного кремля.
 
 <1936>
 
 115. ПЕРЕВАЛ
 
 Как будто захвативши впопыхах,
 Мы довезли с собою до Сурама
 Морозный хруст, не тающий упрямо
 В серебряных от инея стихах.
 
 А грохотом лавин еще полна,
 Вдоль полотна шумела Чхеримела,
 И персиковым цветом неумело
 Швырялась в окна буйная весна.
 
 Давно со счета сбившийся апрель,
 Отбросив прочь кадастр тысячеглавый,
 Лиловой и сиреневою лавой
 Запруживал в горах любую щель.
 
 Осатанев на солнце, каждый куст
 Хоть на лету прильнуть старался к раме.
 Чтоб растопить рожденный за горами
 Не тающий у нас морозный хруст,
 
 Как будто, в самом деле, впопыхах
 Мы только по ошибке захватили
 Манглисский ветер, вихри снежной пыли,
 И так легко менять весь лад в стихах!
 
 1936
 
 116. ТАМАДА
 
 Каждый день клубок Ариадны,
 Зная свой маршрут назубок,
 Нас приводит в духан прохладный,
 В наш излюбленный погребок.
 
 Человек саженного роста,
 Потерявший имя давно,
 Посетителям после тоста
 Подливает опять вино.
 
 Все мы пьем. приложившись к рогу,
 Чудодейственный эликсир,
 Превращающий понемногу
 В пир Платона наш скромный пир.
 
 Мы не пьянство, однако, славим:
 Предводимые тамадой,
 Мы скорее стаканы отставим
 Иль смешаем вино с водой,
 
 Чем забудем о том, что рядом,
 Только выйти к подножью гор,
 Отрезвляет единым взглядом
 Полновесная жизнь в упор.
 
 Не о ней ли, впрямь, не о ней ли,
 Может быть, только ею пьян,
 Славословий своих коктейли
 Преподносит нам Тициан?
 
 Он встает—замолкает тари,
 Он погладит под челкой лоб —
 В стойком чувствуешь перегаре,
 Вдохновение, твой озноб.
 
 Он нанизывает без связи
 Происшествия, имена,—
 Почему же в его рассказе
 Оживает моя страна?
 
 Это—голос самих ущелий,
 Где за пазухой нет ножа:
 «Руку Пушкину, Руставели!
 Руку Лермонтову, Важа!»
 
 Это—голос многоязычья,
 От которого мы пьяны,
 Преисполненные величья
 Небывалой еще страны.
 
 И, раздвинув подвала стены,
 Мы выходим наверх гурьбой
 Окунуться вновь в многопенный
 Твой, советская жизнь, прибой,
 
 1936
 
 117. СМЕРТЬ В ПАТАРДЗЕУЛИ
 
 Как раненый в горах питается джейран
 Целебною травой, он стал жевать цицмати,
 А рядом, выпрямив в последней схватке стан,
 Старуха, мать его, лежало на кровати.
 
 Ни запах тления, ни плакальщицы вой
 Нисколько не смущал трапезы поминальной,
 И сорок человек за чашей круговой
 Сплоченною семьей сидели беспечально.
 
 Не прах предать земле, не память спеленать,
 Новорожденную уже в застольном гуле,
 Не друга утешать, утратившего мать,
 Мы съехались сюда. в его Патардзеули!
 
 Нет, смерти не было. Был синий небосвод
 Да горы за окном. Лишенная регалий
 Всей зеленью холмов, всем шумом вешних вод,
 Которые смеясь ее опровергали,
 
 Она рассыпалась, как легкая зола,
 Преобразилась там, за этой дверью серой,
 И, равноправная участница стола,
 Ликующей средь нас уселась примоверой.
 
 А отошедшее от матери тепло
 С минуту облачком помешкало у входа,
 Вернулось в горницу и к сыну перешло,
 Неистребимое, как достоянье рода.
 
 1936
 
 118. ВАРЦИХЕ
 
 Перед вами, багдадские небеса...
 Маяковский
 
 Я ехал долг отдать далеким небесом,
 Недобрый выбрав час для дружеской расплаты.
 Я ехал долг чужой отдать, покуда сам
 Был перед вами чист. багдадские закаты!
 
 Я к сроку не успел добраться до конца,
 И небеса (увы, я был иноплеменник!)
 Лишь крови жаждали, как Шейлок, от купца
 Венецианского не принимавший денег.
 
 Что было делать мне? Варцихская луна,
 Нежданно выкатясь по трапу из подвала,
 Над бочками с вином, уже пьяным-пьяна,
 На заводском дворе злорадно ликовала.
 
 Что было делать мне? Она, не серебря
 Ни леса, ни реки, плыла туда, к Багдади,
 Где исступленною Горгоною заря
 Змееподобные раскидывала пряди-
 
 Бессребреницею жестокою луна
 Шаманила вокруг пылавшего мангала,
 Расплаты требуя за долг чужой: она
 Теперь моих стихов, как крови, вымогала.
 
 За школьную тетрадь, за детство, может быть,
 Уже внимавшее в горах весенним грозам.
 Я кровью должен был своею заплатить.
 Обызвествленною артериосклерозом!
 
 И все-таки она, в багдадских небесах
 Не растворенная, пропала ль бесполезно.
 Иль обозначится позднее на весах
 У нежной Порции, склонившейся над бездной?
 
 1936
 
 119. БАГРАТ
 
 На том малопонятном языке,
 Которым изъясняется природа,
 Ты, словно незаконченная ода,
 В суровом высечен известняке.
 
 Куда надменная девалась кода?
 Ее обломки, может быть, в реке,
 И, кроме неба не желая свода,
 Ты на незримом держишься замке.
 
 Что нужды нам, каков ты был когда-то,
 Безглавый храм, в далекий век Баграта?
 Спор с временем — высокая игра.
 
 И песнь ашуга — та же песнь аэда—
 «Гамарджвеба!» Она с тобой, Победа
 Самофракийская, твоя сестра!
 
 1936
 
 120. ДОРАДА
 
 Я детям показать поющую
 дораду
 Хотел бы, с чешуей багряно-
 золотой.
 
 А. Рембо
 
 Солнце, чьи лучи отрада
 Чешуе твоей, дорада,
 Каждому дает отгады-
 вать оракул твой, дорада.
 
 А. Жид
 
 У этих низких берегов
 Я отпущу тебя, дорада:
 Не надо мне твоих даров,
 Мне перстня твоего не надо!
 
 Пой мореплавателю, пой
 Скитальцу про его обиду,—
 Уже я вижу пред собой
 Золоторунную Колхиду-
 
 Пока еще живу, пока
 Во всем ищу я образ плоти,
 Приветствую издалека
 Плывущий мне навстречу Поти.
 
 Неси ж другому перстень свой,
 Дар Персефоны, дар опасный,
 А мне оставь мой мир живой,
 Нестройный, тленный и прекрасный*
 
 <1937>
 
 121. ОДИНОЧЕСТВО
 
 Холмы, холмы... Бесчисленные груди
 И явственные выпуклости губ,
 Да там, вдали, в шершавом изумруде,
 Окаменевший исполинский круп...
 
 Ток вот какою ты уснула, Гея,
 В соленый погруженная туман,
 Когда тебя покинул, холодея,
 Тобой пресытившийся Океан!
 
 Еще вдогонку ускользавшим рыбам
 Протягивая сонные уста,
 Ты чувствовала, как вставали дыбом
 Все позвонки Кавказского хребта.
 
 В тот день—в тот век—в бушующем порфире
 Тобою были предвосхищены
 Все страсти, мыслимые в нашем мире,
 Всё то, чем мы живем, твои сыны,
 
 И я, блуждая по холмам Джинала,
 Прапамять в горных недрах погребя,
 Испытываю всё, что ты узнала,
 Воды уже не видя близ себя.
 
 <1937>
 
 122. ПРОБУЖДЕНИЕ
 
 Еще я вижу див морских свеченье
 На самой бессловесной глубине,
 Еще я жду развязки приключенья,
 Начавшегося только что во сне.
 
 А памяти моей не напрягая
 И лишь замедлив маятник часов,
 Меня зовет обратно жизнь другая,
 Уже не запертая на засов.
 
 Она со мною говорит, как с ровней,
 С проспекта Руставели вся видна,
 И ничего нет в мире полнокровней
 И соблазнительнее, чем она.
 
 Зачем же пленником в дадианури
 Дианы я отыскиваю след,
 Поверх Мтацминды тонущий в лазури?
 Иль та, иль эта. Середины нет.
 
 1937