Вечерний Гондольер | Библиотека

Галина Щекина

БАСЯ-БАСЕНА

Красная панамка

 

Во сне пришел огромный Гулливер, хрустел кустами сирени за домом. Потомнеизвестно как вошел, развалил, наверно, всю веранду. Башмак, огромный,иностранный и с пряжками, был виден из-под портьеры. Он заслонял свет, которыйпопадал в комнатку из прихожей. «Как хорошо, что Гулливер. Он добрый, хороший.

Расскажет мне, как там все было в Лилипутии. Мы отдадим ему все сладкие тыквы согорода. Они долежали до весны. Интересно, он ест тыквы?» Бася любили тыкву из духовки, печеную с сахаром. Во сне у Гулливера было знакомое лицо и широкие брови. Он брал Басю на ручки и переносил на ладони, как Синбад-мореход свою невесту. Ей было весело и жутко плыть на гулливеровой руке...

Сладкий сон не отпускал Басю. Она вышла в прихожую, щурясь от плескавшего из окон солнышка. Она смотрела на потолок - там не было никакой дыры. Веранда? На веранде тоже ничего не было сломано. Удивительно. Она же видела башмак!

В прихожей стояли два чемодана. На кухне что-то громко зашипело: «Пш! Ш-рр!»

- Ма?

Мама жарила блины. Черное штапельное платье ягодками трепетало от ветра.

- Умывайся, блинок съешь.

- А где Гулливер?

- В Англии.

- А он ест тыкву?

- Он все ест. Вечером почитаем про Гулливера.

- Но я видела, как он стоял... Тут, в прихожей стоял.

- Тебе приснилось. - И подмигнула.

Ма была добрая сегодня. Потому что папа приехал, он ездил в далекую страну, где есть золотые пески. Ох, и красиво там, наверно.

Бася не поверила насчет Гулливера, но поела блинков, и, не вытерев со щек сметану, пошла в спальню. Там спал папа, он устало похрапывал. Широкие брови шевелились как гусеницы. Это было что-то. Папа никогда не спал днем. Он уходил на завод, когда Бася еще спала. Ма приоткрыла окно для воздуха, туда залетела бабочка-капустница и села на подушку. А потом на пакет у окна. А-ах! На нем был нарисован башмак Гулливера! Ма взяла его и они пошли в прихожку мерять обновки.

Мама фартуком вытерла дочкину щечку. Платье оказалось велико. Юбка начиналась высоко и кончалась ниже колен, а сама была в мелкую складочку. Бася стала еще меньше, еще смешней.

-Плиссе, - сказала ма, - покружись.

Бася, покружилась и подол вздулся как веер! Большой круглый воротник тоже был в такую складочку, но главное, дали панамку. И какую! Красную! Спереди большие поля, а сзади нету! И резиночка под подбородок, а на ней еще бабочка такая бархатная.

- Ма, да ведь это красная шапочка.

- Правда... И ходи теперь в садик такая.

- Я лучше погулять!

- Иди, только недолго, сегодня гости придут, будешь мне помогать накрывать!

 

Бася побежала что есть духу, сама не зная куда. За калиткой в лохматой траве засветилось желтенькое, яркое. Что же это такое, вчера не было! Откуда такая яичница? Это одуванчики расцвели, какие крупные. Нарвала целую охапку, пусть ма покажет, как венок сплести!

В любимой роще щелкали скворцы, летали на велосипедах мальчишки с Садовой. А вон Зубавленко, за ним бегает вся школа. И даже мамина любимая ученица, отличница Майка. Вон и она, тоже на велосипеде за ним гоняет, как пацан. И никто, никто не видит, что у Баси такое чудо на голове! Красная шапочка! А может, она теперь невидимая стала? Какой-то жучок размаху ударился ей в лоб да застрял в волосах.

Бася помотала головой, сорвала шапочку, полохматила волосы. Жук не улетал. Бася остановилась, чтобы достать жука, положила одуванчики на землю, положила шапочку на ветку, а ветер сорвал ее, да и понес по кустам. Пришлось бежать следом.

На полянке шапочка взлетела и нырнула за обрыв. Добегалась со своим жуком.

Перед Басей была большая яма, из которой раньше набирали песок. Потом песок стали набирать в овраге, а в яму нападал мусор и всякие железяки. На дне стояла черная лужа и на крапиве покачивалась красная шапочка. Ничего себе!

Может, потихоньку слезть с обрыва? Но слезать в таком месте было страшно. Она хотела, только камни сильно стали обваливаться, земля посыпалась. Если только обойти всю рощу и через рельсы, через станцию - так это далеко. Тем временем шапочка улетит или ее украдут. Бася села корточки и стала смотреть вниз.

Красная шапочка шевелилась и не взлетала, там внизу был затишок. Она издалека была как как огонек, или цветочек аленький. Ей папочка привез цветочек аленький, а она его погубила. «Не губи меня, девица, не губи меня, красная... Полюби меня в виде зверя невиданного...»

Ну почему как что хорошее, так сразу и улетает? Надо позвать кого-нибудь. Но кого? Майку или бандита Зубавленко? Но Зубавленко не пойдет выручать Басю. Когда играли в пряталки, Антошка взял Басю с собой и она, желая выручить Антошку, который вадил, да не мог никого найти, оказалась рядом с Зубавленко в лопухах, да и бросила ему камень в спину. Чтобы тот крикнул и вскочил. А чтобы Антошка его застукалил. И да, она кинула камень, Зубавленко завыл, Антошка его застукалил. Только Басю никто не хвалил, наоборот, ее домой погнали, да так еще орали все.

Не пойдет Зубавленко доставать панаму. Был бы Гулливер, так он бы тут мигом...

Бася устала страдать. Сколько она так сидела, неизвестно. Солнце уже сильно припекало, за железной дорогой перестал гудеть кран, наверно, уже обед и мама ее ищет. Н, хоть бы случилось чудо какое! Так нет его, хоть убейся. «Чудо, где ты. Прилетай, а то умру, такая я плохая. Вот не буду больше камни в бандита

Зубавленко кидать, только чудочко, миленькое, случись!»- плакала Бася.

Надеяться больше было не на что.

- Басена, ты? Ты чего тут в кустах сидишь? По делу?

Бася вскочила, даже слов не поняла никаких. Это дядя Петя Лесницын, у которого много детей. Страшный дядя Петя с торчащими из штанов бутылками. Вечно в робе, в краске, побелке какой-то. И лысый еще. У них в поселке он один лысый.

Бася задрожала и молча показала на красную шапочку в яме.

И дядька Лесницын тут же положил бутылки и полез в яму. Он и так уже качался, а тут вообще свалился и врезался в какие-то банки. Ой, как страшно, страшно смотреть, как он встает, снова падает на крутом склоне, хватается руками на кусты крапивы, ругается матом... Она зажмурилась, ну просто не могла смотреть, как ей было жалко его. И зачем она только об жука ударилась, и зачем пошла гулять, и зачем вообще такая погода хорошая - был бы дождь, так не пошла бы никуда!

Но что это? Она глаза открыла, даже не все глаза, только один. И увидела, что страшный дядька Лесницын, весь в земле и глине, уже сидит рядом и бутылку открывает. И на руки дует, обстрекался весь крапивой! А перед ней лежит ее дорогая красная шапочка. И она схватила ее и закричала «Ура! Чудо, чудо какое!

Чудо - мое - случилось!» И страшный дядька отпивал из бутылки и смеялся с нею.

- Спа... Спасибо хоть скажи, дурочка!

- И спасибо тоже! И чуду спасибо!

- Да где ж он, чуда твой?

Но Бася уже летела домой через рощу и думала: «А я ведь не знаю, плохой он или хороший! Честное слово, не знаю!»

 

Насладились

Солнечным утром в квартире с высокими потолками послышался сильный бряк! Откуда он шел, сразу понять было нельзя. Из спальни родителей? Там никого. Только тюль на окнах качался как снеговой. На трельяже све-тились флакончики, на темной этажерке — безрукая Афродита. Мама сказала, что руки отвалились не у живой, у каменной фигуры, но все равно Афродиту было жалко.

В большой зале зевали ротиками игластые алые рыбки, они висели в аквариуме как елочные игрушки. Народу тоже никого. Пошли дальше. Холодно, теплей, тепло. Еще теплей? Теперь горячо. Ближе к кухне все понятно. Здесь уже прошел снегопад и на полу сугробы от рассыпанной муки. Одуванчиками расцвели разбитые яйца. Двое серьезных детей как раз наклонили большой бидон, чтобы налить в миску мед.

Широкая чайно-золотая полоса, ослепительно сверкая, поплыла через край. В черных глазах детей полный восторг, для них настал праздник. Потому что свобода, делай, что хочешь.

— Что ж ты, Бася, край качнула? — закипятился старший. — Да еще пальцы облизываешь! Нашла время, вон сколько пролили.

— Никак отлипнуть не могу, — понурилась Бася. — А ты тоже качнул, спорим, у тебя больше пролилось...

— Ну, ничего. Зато будет сладко до потери сознания. Насладимся!

Старший бухнул на огонь большую зеленую кастрюлю, велел шарики из теста скатать. Но пока с шариками возились, кастрюля стала чадить.

- Антош, у мамы такого не было...

- Какого такого? Кха.

- Ну, с дымом...

- А что я сделаю? Ма шарики прямо в меду и варила. Может, водички подлить?.. Тут опять пш—ш! Кха! Кха!

- Вот видишь, сам дышать не можешь. Я боюсь.

— Да ты девчонка, трусиха, что с тебя взять. Ты любишь сладенькое есть. А я сказал, что сделаю — так сделаю. Он бросил шарик в мед и задумался. — Долго с ними прокопаемся. Давай что-то одно большое слепим, в духовку сложим и хана. Ты, например, косу можешь сплести?

— Да я только наизнанку, как у рыжей куклы. — Можно наизнанку, — разрешил Антоша. Бася подпрыгнула весело, плетеный ободок свалился с волос, и она кое-как пристроила его обратно. И опять мукой на волосы.

- Здорово мы тут... А вдруг до мамы не успеем?

— Успеем и сделать, и съесть.

Они скатали из теста неровные веревки, и Бася стала плести. Как вдруг эта «коса наизнанку» свесилась и поползла со стола.

— Держи, а то уползет! — Закричала Бася. — «Растим косу до пояса, не выроним ни волоса...»

— Какая она коса, раз живая? Змея. Давай про змею. Антошка загремел железным подносом в духовке. — «Ах, это я, ах это я, пришла очковая змея...» Они шлепнули желтое тесто на черный противень и защелкнули дверцу. Все, можно упасть на табуретку и перевести дух.... Оглядеться...

- Ничего себе, — подняв мучные брови, сказал Антоша. — Побоище. Сходи за веником.

- А ты сам—то? — Басе стало обидно.

- А мне некогда, буду следить, чтоб не сгорело. — Хитренький. Себе полегче, мне потруднее.

— А ты не мелочись. Будь выше этого.

Бася была ростом маленькая, но как быть выше здоровенного Антоши - знала. Поэтому тяжело вздохнула и потащила в кладовку бидон. И веник принесла, и тряпку, и начала все сметать в кучу.

- Бась, тебе воды принести?

Бася гордо молчала. Антоша фыркнул.

— Вроде уж пахнет жареным, а?

Бася мела и молчала. Он достал противень, обжигаясь и строжась, потыкал спичкой. Тесто к спичке прилипало. Эх, рано еще... Он захлопнул духовку, а во дворе захлопали дверцы машины.

— Приехали! Ну, атас, сейчас будет.

А бежать некуда! Бася ползала на коленках, домывая пол.

— Бась. Давай выкинем?

— Ты что! В ведре — то сразу увидят. А мы сколько меда, яиц потратили...

— Плевать! Или спрячем... — Антоша схватил тряпку, противень и кинулся вон.

— Да куда ты? Не выбрасывай, ни за что! Под стол хотя бы...

Тут вошла усталая мама и разогнулась от тяжелых сумок. Она все увидела. Сразу.

- Зачем брали мед? Я прятать от вас должна?

- Да мы хотели сделать твои пампушки с медом... Чтобы ты обрадовалась... Я даже пол мыть начала...

— Спасибо, конечно. — Мать посмотрела на Басю очень пристально. - А про посуду не подумала?

— Да я просто не успела...

— Простодушная. А где Антон? Наверняка он затеял и смылся. Как всегда.

Ма начала разбирать посудный завал и греть воду. Бася стояла столбом, не смея удрать как Антоша.

— Когда я была маленькая, на мне был весь дом, — бросала мать отрывисто. — Родители работали дотемна, я варила борщ, лущила кукурузу, рвала траву кроликам, мыла двор, а уж уроки само собой. — Как «мыла двор»? Землю? — Не поняла Бася. — Двор, мощеный красным кирпичом. Его мыли веником и ходили босые.

Бася в страхе представила себе худенькую девочку с черной косой, которая работала как в сказке на злую волшебницу. Бася поняла свою вину и собралась удариться в слезы.

— Если бы я такое сделала... — Начала ма и сама себя оборвала— Иди с глаз!

Бася выскочила из кухни, а мать остановилась с тряпкой в не отмытой зеленой кастрюле н засмотрелась в беленую стенку. Она там увидела свое далекое жаркое детство. Как кто-то шел на водокачку в парк, а она полола огород. Как кому-то наглаживали платье и ленты, кого-то ждали у ворот, а ее ждали только окрики и пьяный отец. И как она делала ночами уроки, а он гасил керосинку... Но вот вышла же в люди, не хуже многих. Значит, и спасибо им за суровость. А что взять с этих? Нахлебники, вруны, неумехи. Их жалеешь, а они...

Поздно ночью, когда по детской заплавали пятна от уличного фонаря, первой встала в тиши партизанка Бася. «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше...»

— Антош, вставай. Надо косу съесть.

— А—у—эх! — Зевнул сонно Антон.

— Ешь сама.

— Нет уж, нетушки. Вместе!

— Выбросить лучше.

— Ничего не лучше. Сам знаешь, что за это будет. Они .бедные, вытащили противень с косой — медленно, не так, как из духовки. Отломили по кусочку, по второму. Сверху была корка запеченая до хруста, а под ней тягучка сладкая, даже горло защипало. Да, не пропеклось...

— Больно сладко.— Вздохнула Бася.

— Да, с водичкой бы. На еще.

— Не—а. Никак. Все слиплось.

 

Через две ночи терпенье кончилось, а косы все еще оставалось много. Приходилось вдобавок перепрятывать противень от ма... Вся комната пропахла медом — и стол, и шкаф, и кофты в шкафу. Басе приснился сон: в темном лесу пряничный дом с шоколадной крышей. Только хотела Бася отломить кусок, как из окошка выползла жареная коса и зашипела в масле по — змеиному. Бася подскочила на кровати, схватилась за голову.

— Антош, вставай.

— Да надоело, уйди.

— Не уйду. Быстро ты насладился. А говорил...

— У меня от нее живот болит.

— А у меня, думаешь, нет?

— Ну и плюнь. — Антоша отвернулся к стене. — Тебя никто не заставляет.

— Тогда пойдем и скажемся, — тормошила Бася. — Охота тебе нарываться.

— Хитренький. Сам затеял, а я расхлебывай. А как же ты на войне—то?

— Не сходи с ума. Войну с плюшкой сравнила.

— Раз тут боишься, значит, и на войне забоишься. И Бася с вытаращенными глазами опять начала жевать эту косу. Ей казалось — она ее туда, а она оттуда. И от чего ей стало хуже — от косы или от Антоши?

В этот жуткий момент в детской загорелся свет. Его включила вбежавшая в ночной  рубахе мать. Она увидела сына, который лежал, отвернувшись и уронив одеяло. Она увидела дочь, которая сидела на корточках и жевала какую-то веревку, причем со слезами на глазах.

— Что это за гадость? — Закричала мать, шатаясь и держа себя обоими руками.

— Это не гадость, а сладость... Мы пекли, не допекли. Но больше мы не можем. — Угрюмо проговорил партизан Антоша.

— Мы испортила много меда, но не съели. Живот уже болит... Теперь ругай...— Добавила Бася.

— Да кто... Кто вас заставлял это есть, я спрашиваю? — Ма чуть не упала.

— Никто. А то бы нас пороли. Мы думали — съедим, никто не узнает...

Мать широко открыла глаза и наверно, ей показалось, что все как в детстве — пьяный отец и летят табуретки.

— Вы уже сами себя выпороли, ребята... Нет ничего хуже страха... Хуже ожидания страха. Неужели я такая для вас страшная? Вы ж могли умереть от заворота кишок, вы понимаете? И я бы ничего не знала! — она закрыла лицо руками.

— Мама, отомри... — Испугалась Бася. Та резко подняла голову.

— Сейчас же марш на кухню. Руки мыть, молоко горячее пить... И чтоб ни случилось — все говорить по-человечески, слышали? А не так...

Тут она обхватила руками их головы и опять замерла. И они так стояли, дышали.

Надышаться не могли.

 

 

КОРОЛЬ

...В глазки забили гвозди. Как больно, головы не поднять. Кто это сделал и зачем? Ничего не понятно. Где вы, мама, бабушка, Антоша?.. Антоша!

 

Никто не шел. Потом послышалась возня и откуда-то издалека пришаркала добрая фея в шлепанцах, потрогала Басе лоб. Фея пахла зеленкой и хлоркой, а ладонь у нее была колючая как наждачная шкурка.

- Ты кто, фея? - дрогнув, прошептала Бася.

- Я фея тетя Мотя, у меня ночное дежурство. А ты пошто кричишь на все отделение? Всех перебудишь.

- Больно... Хочу плакать, не могу. Повязка мешает.

- Ну, это не горе... Ты меня обойми вот так за шейку, я тебя и покачаю.

Бася слепо обняла фею Мотю и застонала.

- Может, я умру?

- Уж какое умрешь. Выздоровеешь, вылюднееешь, быстрей прежнего побежишь. Все страшное вытерпела, а это уж чего? Оно и больно, раз наркоз ушел.

- Куда ушел?

- А во-он туда, в окошко.

Сбоку стукнуло, брякнуло, подул сладкий ветер. И погладил по щеке обеих, и страдальщицу, и жалельщицу.

- А ты, фея Мотя, старенькая. Как моя бабушка. И морщинки такие.

- Ну а как же. Была молоденькая, как ты, теперь состарилась.

- А угадай, какой мне бабушка киселик всегда варит.

- Какой? Поди, вишневый.

- И не узнала. Молочный, с изюмом.

- Вот те раз, сколь живу, такого и не варивала. Она к тебе приедет и мы попросим ее обратно такой сварить. Будет тебе радости. А сейчас утихни, не мечись. Я вот песню вспомню: «Пою, пою дорогу дальнюю, непобедимую любовь навеки...»

 

И Бася, неровно и трудно дыша, засыпала от непобедимой любви, а большие больничные тапочки сваливались с ее ног. Так понемногу боль ее отходила, а Бася приучалась жить наощупь. Ходить, не стукаясь, а только рукой по стене, помнить, что напротив стола феи Моти перевязочная, а через батарею и фикус за углом туалет, узнавать на запах, что привезли обедать - рыбу или котлеты.

В общем, поблизости Бася уже все выучила. Ей захотелось узнать, что там дальше, где начинается лестница на другой этаж и все такое. Но это было нельзя. Однажды любопытство пересилило. Время после ужина было тихое, следить особо некому.

Удивительно - на верхнем этаже было все точно так же: батарея, стол сестры, фикус... Напротив - палаты. Неподалеку позвали:

- Эй, девочки! Таня, Лена, кто есть!

Бася остановилась в проеме полуоткрытой двери:

- Вам сестричку позвать?

- Так конечно, сестру, мы все тут лежачие...

Бася - ладошкой по стене - быстро сходила к столу и никого там не нашла.

- Никого нет, - несмело сообщила она, - ушли. Может, чай пить...

- А ты кто есть, пташечка? - спросил густой добрый голос.

- Бася...

- Так вот, милая Бася, возле кровати стоишь, перед тобой тумбочка. Ты возьми намочи марлю в чашке... Да, в этой... И помочи больному рот. Пить он хочет, а ему еще нельзя после операции. Ай, какая ты ловкая!

- Да я уже привыкла так.

- Что значит привыкла? У тебя с глазками-то чего сделалось? Да ты сядь, не тушуйся. Побудь с нами.

- У нас ребята в городки играли, вышибли рюху мне прямо в глаз, - бодро начала Бася, - Семка Грушин биту кидал, он и увидел первый, что лицо-то кровью залилось. Тут все закричали, а я домой побежала. Там замок. И я так долго ждала на порожке, что темно стало.

- Что ж никого не звала?

- А не было никого... Потрогали за плечо... Я обрадовалась, глядь – а это морда рогатая. Ничего больше не помню. Когда родители с фермы приехали, они подумали на корову: я лежу как мертвая, корова стоит, мычит. А это Семка Грушин... Его потом родители пороли до заикания, но глаз уж все равно ослеп. Бабушка стала меня по врачам водить и я школу пропустила, первый класс. А мне папа такой портфель купил! Крокодиловый.

Замолкли.

- А ты все равно не горюй, пташечка. Надоест еще портфель двояки носить.

- А вы с чем лежите, дядя?

- Да на машине я перевернулся. Брюхо подлечу, потом еще за машину платить... А вон у стенки, кого поила - то Король с пробитой головой.

Бася как-то сразу озябла.

- Кто ему пробил-то, враги?

- Не спрашивай! - великанский голос захохотал. - Жена на него топор уронила.

- Какая жена? - Бася сжала ручки у горла. - Королева?

- Ну, ты...- Вдруг такой резкий голос Короля. - Кто просил при ребенке?

- Да ладно тебе. Видишь, она все понимает.

- Я понимаю,- пробормотала девочка. - Я пойду?

- Ну, иди, конечно. Не заблудишься?

- Не-а.

 

Ночью Басе приснился сон. Она видела короля в красном плаще и скороной. Он скакал на коне и побеждал всех врагов. А потом гордо шел по дворцу и на него из-за портьер кидалась женщина с топором и в шелках. На вид королева, а так ведьма. Король падал как подкошенный, Бася поливала его живой водой, и тогда ведьма бросала топор в нее...

 

Потом расстроенным сердечком она услышала во тьме чей-то плач. Потом поняла, что это сосед по палате Васька. Подошла к нему и стала гладить его рукой по прыгающей спине.

- Я тебя жалею, - проговорила она, - ну чего ты?

- Уйди, безглазая,- провыл в подушку Васька.

Бася вздохнула и побрела звать дежурную сестру.

- Ох! - молвила дежурная фея Мотя.- Вот горемыка-то у нас. Выписывать давно пора, а мать глаза не кажет. Цыгане, они и есть цыгане, лишь бы с рук спихнуть дитенка.

- А куда его теперь, фей Моть?

- Так в детдом придется сдавать.

- А там плохо? Может, лучше, чем с цыганами?

- Да уж лучше тебе не знать, жалельщица. Иди за ради бога, всех не нажалеешься... Счас приду к нему...

 

Каждый день Бася видела Короля во сне, а днем его увидеть не могла, какой он настоящий-то. Просто она прибегала наверх, чтоб услышать его, подержать в ладошках его тяжелую руку. Рука была горячая от температуры, Короля лихорадило, от операции отходил долго. Да он и на операции все слышал и помнил, как хрустели кости в голове.

- Тебе голову больно?- Она трогала толстый слой бинтов.

- Больно мне вот...- И он перекладывал ее ладошку на грудь, где под больничной пижамой обиженно бухало громадное королевское сердце.

- Ой ты какой! - Пугалась Бася и отнимала ручку. - Тебе надо сонную таблетку дать, чтобы ты успокоился и спал, спал долго...

- Не бойсь, Басена, уж чего-чего, а заснуть мы всегда успеем. Лучше ты возьми вон в тумбочке, поешь.

- Что это? Ой, виноград.

- Называется «дамские пальчики». Ела?

- Не-а. А это чего так пахнет?

- Жаркое. Давай ломи. Не стесняйся.

 

 

Из шкуры молодого теленка

Антоше купили спортивные лыжи с ботинками, а потом еще и свитер из овечьей шерсти. Ему, видите ли, на соревнования. Он, видите ли, разрядник. А Басе фильмоскоп опять не купили, хотя по сравнению со скоростными лыжами это просто ерунда. Дождутся, что фильмоскопы кончатся в раймаге.

— А почему одним все, а другим ничего? — спросила Бася.

— А потому, что не твоего ума дело, — отрезал папа.

— А потому, что ты не любишь спорт, — поддел Антоша.

— А надо быть выше этого, — напомнила мама.

Что значит быть выше, Бася выучила хорошо и замолчала. Она помнила, что у папы на заводе взорвался котел и получки долго не будет. Что за завод такой? На нормальном заводе директор сам должен всех наказывать и получать больше всех. А тут директора наказывают. Ясно, никакой фильмоскоп и не светит...

Бася пошла тилибомкать на пианино, подбирать песенку «Солнца не будет, жди, не жди, третью неделю льют дожди...» Настроение от грустной песни совсем упало.

Сходить проведать Бульку, поиграть с ним? Он жутко смешной... Цепь и ошейник валялись рядом с будкой, а самого Бульки нигде не было. «Интересно, кто его отвязывал? — задумалась Бася. — Вроде мы последний раз его не отвязывали, а привязывали...»

— Антош, ты отвязывал Бульку?

— Вчера. — Нет, сегодня. — Сегодня — нет.

— И я нет! А его не видно. А он некормленный. Может, поищем?

— Бась, ну ты зануда. Тебя пожалей, ты сразу и пристанешь. — А что такое зануда?

— Стань на мое место, поймешь.— Но все-таки оделся, пошел.

 

Побегали, позвали: «Буля, Бульон. Будь—Буль...» Он не отзывался.

— Все, надоело. Некогда, пошел, — с досадой ска: Антоша. - Или удрал, или спит, как уже было сто раз.

Он заглянул на всякий случай в будку, сказал «мгм». потом замотал головой — «ничего нет» и с силой потащил Басю прочь. Басе это не понравилось, и она полезла смотреть сама. Пошарив, вытащила что —-то мягкое... То, раньше было Булькой. Грязные лохмы и кишки.

—Ой,— вытаращилась Бася, - ой, боюсь, боюсь...

Но бояться было поздно. Ведь живого ласкового Бульки, обжоры, игруна и трепателя маминых цветов — уже было... Испачканная рука, на ней бурые гадостные пятна.

— Да пойдем, господи, - закричал Антоша,— зачем смотреть, нельзя тебе смотреть на это!

- Стой, .Антош, — Бася безотрывно смотрела на то, что раньше было Булькой,— а как же мы не слышали? Ведь ему было больно, когда его...

— Еще бы! Ну идем же!

- А мы… похороним его?

— А как же, с оркестром, — зло сказал Антоша.

— И нового заведем, да?

— Ну уж нет, этот второй. Первого тоже, это Бой, помнишь, черный такой .Кто-то не хочет, чтоб у нас собачки были, поняла? И хватит про это. Иди мой руки и марш гулять.

- Может, к Надюшке?

- Вот -вот. Да хоть к Надюшке, — обрадовался Антоша, - и не думай, не думай про это, ясно?

 

У Надюшки сидела Алка Пестикова. Они трескали блинцы с оторочкой, которые пекла Надюшкина бабка.

- А мамка совсем измаялась, — рассказывала Надюшка, вытирая масляную щеку. - Полдня простояла в раймаге в очереди. Пока стояла, думала, брать туфли или не брать, больно дороги туфли-то. А у нас и так Вовка в техникум поехал.

— Басена, ты блинцы-то ешь, — вмешалась бабка,— вон сколь теста натворила, прорву.

— Сейчас буду, — согласилась Бася, хотя ее сильно тошнило и даже трясло, — а какие туфли, расскажи.

— Туфли царские, — вещала Надюшка, — бархатные, синие как ночь, каблук карандашиком. Цветок на носочке лаковый, колом стоит.

— Так она купила их, нет?

— Первый день стояла — не взяла. Даже ночь не спала, ворочалась, уж больно понравились. На другой день опять стоять пошла, а там уж и милиция приехала, чтоб очередь не дралась. Дак выстояла, купила. Дома померяла — хороши. Аж заплакала. Опять ночь не спала, от радости.

— Бесподобно! — Алка даже вскочила со свернутым блинцом. — Только моя мамочка от туфлей никогда не плачет... У нее их целый чемодан, и еще сапожки красные с наборным каблучком...

— А у моей мамы полная шкатулка колец, — выпалила Бася. Все даже замолчали.

- И с камушком есть? — пропищала Алка.

- И не одним. Красный — рубин, белый — жемчуг... А чтоб руки были белые, онапечку сама не топит. — А кто ж ей топит? — это Надюшка опомнилась.

— Домработница. Не за так, конечно. Но папа у нас ничего получает...

Про котел Бася утаила. Про Бульку — тоже ни к чему. Пусть не думают, что она им тут побирушка какая-нибудь.

— А про платье мамино знаете? Она свела выкройку из немецкого журнала и сшила сперва из простыни, а потом уж и: дорогого матерьяла. Теть Роза из ателье у нее просила-просила выкройку, мама все не давала, не хотела, чтоб у всех было одинаково... Теть Роза тогда попросила на обед только показать подругам и что? Свела платье на кальку. Мама глянула — а там все швы распороты и снова сшиты, и нитки другие... И теперь теть Роза себе такое же сшила... Юбка солнце, рукав вот досюда, а вырез уголком до пояса...

— Как так до пояса? Все видно, что-ли? — Надюшка потрясенно глотнула кусочек блинца.

— Ничего не видно! Под вырез специально манишка есть, такая кофточка без рукавов, из кружева.

 

Бархатные туфли с милицией были забыты, блинцы тоже. Жизнь уже не казалось такой мрачной, наоборот, все стало другое, интересное. Папа — богатый, сильный, мама — красивая, таинственная. На такую не подумаешь, что век в захолустье живет, с головной болью из школы приходит, золу из печки выгребает, тетради правит до ночи...

- А еще папа сделает бар. Это в шкафу такая дверка: откроешь — музыка, свет, бутылочки, рюмочки. Все так и сверкает.

 

— Да тебе приснилось, Баська.

— А вот и не приснилось. Как увидите, так обалдеете. Антоше купили лыжи алюминиевые, скоростные, а мне пианино. Оно не наше, красное, буковки золотые. Видали ? — Бася вошла в раж и не могла остановиться.— А маме шубу.

— Пианино видали, а шубу нет. Длинная? — Аллочка считала себя специалисткой.

- Нет, не очень. Но такая... Дорогая. Стоящая шуба.

У бабки Надюшкиной даже блин сгорел. Она покачал головой и сбросила его в ведро, бормоча: «Живут же люди...» Бася была вся пунцовая, раскраснелась некстати, а это был нехороший признак.

— Покажешь?

— Потом, когда дома никого не будет, — снизошла Бася.

 

Когда Басе было приказано вымыть пол, вынести ведро и выбить половик, она не оговаривалась, сделала все со страшной быстротой, а после принялась за уроки.

Все удивленно переглянулись.

Но через два дня в школе был назначен педсовет и, конечно, мать задерживалась в школе. К Басе пришли Алка Пестикова, у которой мать была географичка в той же школе, и Надюшка Сарычева: смотреть. Бася стояла у стенки, руки за спину. Ей хотелось, чтобы' девчонки провалились куда подальше, но нет, они хихикали, не проваливались. «Зачем это надо?» — с тоской думала? Бася. Но отступать было некуда.

Постучали в дверь. Бася выбежала, вернулась, взяла что-то, снова на выход.

- Что это ты мотаешься? — подозрительно спросила Аллочка. — И где твоя домработница?

— Это она и была, — не моргнув глазом, ответила Бася, — пошла к соседке пироги ставить, так закваску забыла.

Мимо окон прошла женщина, держа платок у подбородка.

— Так это же мать Басяткина, — сделала открытие Надюшка.

— Ну так что? На домработницу вполне похоже,— делово заметила Аллочка.

— А бар вот он. И платье — вот оно. — Бася распахнула по очереди шкаф и шифоньер. Девчонки потрогали тяжелую ткань. Золотые пуговички на манжетах и по вырезу были на месте.

— Шуба—то... — не унималась конопатая Аллочка. Как же хотелось вытолкать ее из комнат и никогда — преникогда больше с ней не разговаривать!

— Стойте, стойте, девочки! Что ж я ищу—то? Ее и не может тут быть, шубы—то.

— Ага!— Аллочка злорадно рассмеялась.— То-то и оно.

— Мама хотела в ателье отдать. Рукава длинноваты, решила подкоротить.

— Кто тебе поверит! Отвалить деньги и перешивать...

— Да, невезуха, — посочуствовала Надюшка невидимой шубе.

В этот момент Алка оглянулась и заметила стоящего в дверях спальни Антошу. Комиссия порядком перепугалась, только Аллочка пискнула:

— Антон, по—твоему какая шуба лучше — пятнистая или гладная?

— Пятнистая? — нахмурился Антон.— А ну, кыш.

Девчонки кинулись бежать, одеваясь на ходу.

— Признавайся, про что плела.

— Да так, ничего особого.

— Смотри, добрешешься...

 

Когда вечером мать пришла с педсовета, Бася, уткнувшись в учебник, навострила все же ушки. Как там: выплыло, не выплыло?

— И почему они думают, что у меня все с неба падает? — возмущалась ма. —Ладно еще — историю с платьем перемывают, Роза все ателье в мое платье нарядила, мне его и одевать противно. Но тут уж пошли в ход какие-то драгоценности, кольца, шкатулки, домработницы... Откуда все это, Степа, никто никогда на мне не видел...

— Глупости, Рая, — успокаивал ее отец, — завидуют. Ты умеешь шить, одеваться, не чета этим клушам. Вот они и перемывают. Ох, Рая...

Бася в это время дрожала, как осиновый лист на ветке.

 

Кстати, последние листья с веток опали и шарахнул морозец, а там и первый снег. Отец уехал на совещание в область в тонких ботиночках и ма считала, что он простудится. Приехал поздно ночью, когда дети уже легли спать, ма проверяла тетради. В большой зале слышался топот и хруст целлофана.

— Да как же ты брал—то? Ведь знаешь, у меня маленький размер, сорок шесть.

— Какой там «сорок шесть»...— Отец расхаживал одетый, в ботиночках прямо по ковру. — Размеры все нерусские, ничего не поймешь. Говорят, оставили на базе несколько штук обкомовским женам, они похватали, мне — что осталось. Меряй скорей. — Сейчас, сейчас. Деньги—то где взял? — Занял, где же. На мне котел еще висит, сама знаешь... Наконец — то мама облачилась в обнову и закружилась на цыпочках, поводя руками. Бася видела из — за портьеры, как сияли ее глаза. Мама в шубе! Нет, это невозможно!

— Немножко широка вроде. Но ничего, я пуговицы переставлю... Слушай, Степа, она на карту похожа, да? Никогда такую не видела. Из какого хоть зверя?

— Да ты ничего еще не видела, Рай. Завез я тебя. понимаешь. В захолустье ... Говорят , шуба из шкуры молодого теленка. Английская... Ты полу—то отверни; там корона.

Мама, мама. Как она смеялась счастливо, как озорно пряталась в огромный, по плечам, воротник. Красивая, нездешняя женщина...

И надо ж было такому случиться, что на этой же неделе пришлепала к матери Пестикова, Алкина мать. Просила одни выкройки, взяла другие, все перепутала, а под конец не выдержала:

— Знаю, что вы человек сдержанный, не любите болтать и так далее, но уж шубу-то покажите. Зима на дворе, а вы все прячете, не носите...

- Прячу? — Ма потеряла дар речи. Но шифоньер нехотя открыла.

— Что значит вещь! — Умильно ворковала Пестикова. Такую правда жалко носить.

— Да когда носить? Степа только что привез из области...

— Полно, вы давно купили. — Пестикова вся на саха изошла, добилась своего.

— Да как давно, с чего вы взяли?!.

— Дорогая, от детей ничего не скроешь... Пока.

Басю вызвали на ковер.

— Ну? — Раздалось это грозное вечное «ну». — Что это значит, отвечай.

— Не знаю. — Бася привычно ушла в себя.

— Что за привычка все тащить на улицу? — Ма нервно рисовала ручкой завитушки. — Откуда, скажи, эта дрянь в тебе? Эти кольца, бары, шубы? Мы с отцом работаем как лошади. А люди думают — «гребем». Ты масло в огонь подливаешь! Степа, скажи ей...

Отец молчал. Бася тоже. Она привыкла быть виноватою.

- Отец полжизни на этот завод потратил. У нег столько врагов появилось, а он не сдается. Но нас не хотят знать, выживают, ты понимаешь или нет? Тебе мало убитых собак? Так ведь и до нас очередь дойдет! Степа! Ну?..

— Может, не надо так на ребенка, Рай? Она не понимает...

— Все она понимает! Не надо!

— Не понимает... Баська, лучше скажи, как это ты шубу купила вперед меня? Ведь это все нечаянно вышло, я до совещания вообще ничего не знал. И давали не всем, а только депутатам...

— Да не знаю я! — Закричала все себя Бася. — И никакое масло не подливаю! Я просто хотела, что ма самая лучшая была! А шуба же висит, висит! Проверяйте как хотите!

 

 

Молоко с далекой улицы

 

Шоколадные складчатые платья, оборки фартуков и банты трепал горячий ветер. До лета казалось еще далеко, а солнце уже расплавилось как сироп в варенье. На линейке грянул оркестр и у детских щек заплескались алые язычки огня. Кусочки костра. От них жарко и весело. От них хочется быть честной смелой — да! И помогать друзьям - да! И любить свою великую родину. Еще бы не любить, ведь родина это Москва и Кремль, это красиво, Бася видела. А вот интересно, басино захолустье, где она живет — это тоже родина? Это. любить неохота. Ладно бы Авдеевка бабушкина, там водокачка, абрикосы... Бася озабоченно подтянула белые гольфы. Какие глупости лезуг в голову в такой хороший момент.

- Ученица третьего «а» Бубенцова Василиса, три шага вперед... Салют!

После линейки разошлись по классам и стали назначать по парам в караул у памятника павшим воинам. Дело серьезное. Все волновались. В класс пришли вожатые и завуч. Они советовались с басиной учительницей Анной Дмитриевной, и та называла лучших учеников. Первой назвала Басю: в дневнике только четыре и пять. Но завуч нахмурилась:

— Куда такую косую. Еще чего.

Все замерли, ни оха, ни скрипа. Вдрут Бася вскочила с места и к дверям. Даже руку не поднимала, не отпрашивалась, такая тихая и на тебе. Побежала, чуть парту с петель не свернула, даже портфель забыла, он остался в парте лежать. И списки на караул составили без нее.

А она в это время лежала дома на кровати одетая, разлохмаченная и не по-детски рыдала. Побледневшая мать коротко спросила:

— Что—нибудь страшное?

Потому что она никогда ребенка в таком отчаянии не видела. Но Бася только крикнула:

- В школу больше не пойду, так и знай. И не говори мне ничего. Сама учительница!

Мать наморщила лоб, растерялась со своей железной волей. Да, она работала учительницей именно в той школе, где училась Бася, старалась быть строгой, не слушать дочкины капризы. Все же неудобно застлаться за свою. Но это с одной стороны. А с другой — она знала свою дочь, и что-что, а придуряться та не умела. Вот это «сама учительница» ее просто сразило. Мать пошла переодевать халат на кофейное марикеновое...

 

Пока шли разборы, горел сыр — бор в учительской, Бася прекратила рев и пошла разбивать очки. Они были дорогие, большие колеса в перламутровой немецкой оправе, одно стекло заклеено бумажкой. Кирпичом его, кирпичом. Никаких шансов, в кашу смолотила. Зря ведь терпела, мучилась, носила очки, все равно она косая, это хуже смерти. Пусть в карауле стоят только те, у кого глаза одинаковые, пусть Щербатых с Анисимовой стоят, а она, Бася, в школу больше не пойдет, а лучше будет по помойкам гулять с местным дурачком Леней. И очень прекрасно, можете из школы вообще исключать, еще лучше — уроки делать не надо.

Так думала Бася, нанизывала невесть чего, слоняясь по комнатам туда и сюда, но потом от тоски решила сходить за молоком. Она была приучена выполнять то, что на нее возложили. Поискала банку, крышку и сетку, захлопнула дверь. Пошла потихоньку по глухой в лопухах улочке. Глазам без очков было ново и холодно. Голова как - то кружилась и все было в тумане.

 

В самом конце улочки стоял за высоким сбором старинный каменный подвал с окованной железом двустворчатой дверью. Зимой с подвала катались на санках, летом брали в игру вместо замка. Бася с Надюшкой и Ларкой хоронились там от грозы. В холодную глубокую полутьму вели широкие бетонные ступени. На середине лестницы обычно стояла Васина посуда с молоком. Бася ее забирала, а на ее место ставила пустую, и так каждый раз. Тут же громоздились кастрюли и бочонки с солениями. Удивительно — любой чужак мог зайти с улицы и все вкусное заграбать, только никто не приходил и не грабал. Тут жили все свои. Наоборот, женщины набирали в тарелку соленья, шли к соседкам и говорили — мол, попробуйте, каковы грузди у нас населились...

Один раз Бася совсем не сдержалась, взяла высунувшийся из-под крышки грибок — и в рот его, жмурясь от страха и вкусноты. И только потом испугалась, что подвал—то могут после этого закрыть.

И ведь правильно боялась, закрыли. Клацнув несколько раз железным кольцом по двери, Бася покраснела ужасно. И только потом смущенно вспомнила, что молоко ей теперь брать совсем у другой хозяйки, на далекой улице. Вот что называется — с горя да без памяти! Облегченно вздохнув, зашагала дальше.

Та далекая улица находилась за школой, а рядом со школой жила ее подружка Ларка— проныра, по-настоящему Дыханова Лара. Она как обычно сидела на высоком крылечке в цветастом новом халате и новом же пионерском галстуке. На затылке хвостик белых волос, бант больше головы, половина красный, половина черный.

— Пойдем со мной сходим. Лар, — уныло попросила Бася, —а то я еще не знаю, где новая хозяйка с молоком живет. Одна боюсь.

- Пойдем! - Легко согласилась Ларка.— В два счета найдем, а на обратной дороге я тебе портфель твой отдам, ага?

И они пошли мимо кривых заборов из серого штакетника, мимо жомных куч и трепанных кустов сирени. На теплых лавочках пацаны кидались в ножички, а девчонки вязали друг другу банты. Они между собой перетыкались, то и дело заливаясь смехом. «Вот дураки, — с лютой завистью посмотрела на них Бася,— и дурочки...» — Далеко еще до Иванниковых?

- А в самый конец идите, где желтые столбики, рядом с Котовыми...

— А! — ахнула тут Бася и стала как вкопанная.

— А что? — Удивилась Ларка.— Чего ты?

Наверно, это те самые Котовы... Ванька Котов — сын капитана Гранта, — горестно сказала Бася. — Ты его разве знаешь? Ведь он в старших классах. — Ну, как же, он у слепого Бондаренко по классу баяна и я на отчетном концерте его объявляла. Когда он Дунаевского шпарил, его лицо было как у Роберта Гранта, все смеялось, даже глаза... Вдруг он дома?

— Да не помнит он! — Горячо убеждала Ларка. — Ты ж на концерте была в очках, тут без очков, ничего нет похожего. Да его и дома нет...

— Нет! —Почему-то уперлась Бася. — Видишь, какая я страшная, косая, меня все доводят, даже завуч. Боюсь. Не дай бог куртку вишневую увижу! Сразу умру и все.

— Да уж так и умирать? А за молоком кто пойдет?— Вспылила в ответ Ларка. — Куда идешь—то, смотри хоть.

Бася панически оглянулась и как на грех у поворота мелькнуло вишневое. Она отшатнулась, с перепугу ступила в сторону от дорожки и вздрогнула от холодной грязной жижи.

— Что наделала! — Заахала Ларка.— В такую сушь грязь нашла. Яма, смотреть надо.

А роскошный взрослый Ванька Котов стоял рядом, улыбаясь угольными глазами и смуглым робертовым лицом.

— Что, детсад, тонем? Ну, дела...— Он легко поднял Басю из болотца и поставил на сухое. И девочка медленно вздела вверх испуганную в слезах рожицу и обозрела спасителя. Но вместо радости она ощутила все свое уродство рядом с этим солнцем. Хоть бы матроску одела, а то старое «комбинированное» платье... И заплакала совсем уж безутешно.

Солнце развело руками и стукнув калиткой, ушло в дом. Через минуту на пороге показалась Ванькина сестра Зойка Котова, такая же смуглая, красивая, черные волосы кольцами, тонкие ручки, длинный синий сарафан.

— Ты что плачешь, услала? Ой, а ножки... Ну-ка, идем.

Она поставила перед Басей тазик с водой и исчезла. А побыв в доме по своим делам, вернулась и увидела, что эта замазура по-прежнему стоит перед тазиком и всхлипывает.

— Девочка, — обернулась она к Ларке, — что у тебя подружка такая рева?

— У нее горе потому что, — осторожно отозвалась Ларка, — ее никто не любит.

— О, — сказала уважительно Зойка, — ничего себе проблема.

Нагнувшись, она быстро разула Басю, вымыла ей ноги в тазике, там же сполоснула сандалии и тут же обула снова.

— Ты ведь нашей училки дочка, Раисы Климовны? Так... И тебя отправили за молоком — помнишь, к кому? Так, подожди...

И сама сбегала к Иванниковым за молоком' Царственно присела перед Басей на одно колено и вытерла нос платочком.

— И как же тебя, плакса, зовут?

— Бася, Басена, Васена, Василиса.

— Имя у тебя бесподобное, старинное. И сама девочка хорошая. Так что я скажу тебе тайну... Меня тоже никто не любит.

— Не может быть! — Не поверила Бася. — Вы слишком красивая. Как он...

— Как кто? Как Иван? Ну да, ну да... А жених мой так не думает. Мы тут с ним ходили— ходили, влюблялись-миловались, а он взял и уехал. На озеро Байкал — в такую далищу. Видите ли, озеро умирает. А то, что я осталась одна и умираю — это ничего... Вот тебе и красивая... А ты говоришь...

Завороженная Бася смотрела на Зойку Котову в бессильном восхищении. Оглянулась на Ларку — то же самое.

— А у тебя, Василиса, все еще впереди. — Засмеялась колокольцем Зойка, — вот вырастешь — тебя и полюбят по — настоящему. И ты уедешь с ним далеко — предалеко на озеро Байкал... Или куда ты хочешь?

— Да я на море...

— Ну, на море...— И поцеловала Басю прямо в нос.

Зойка Котова! Вообще!

 

Еще за две минуты Зойка сбегала в дом и принесла леденцы в круглой коробке с Кремлем на крышечке. — Возьми вот, Иван нынче купил. И не плачь, моя хорошая, ладно? Бася все поняла, кивнула, но никак не могла сдвинуться с места, точно боялась спугнуть что-то необыкновенное. Только Ларка, как всегда, оказалась сообразительной: она подхватила Басю и потащила с котовского двора.

— Видишь, как хорошо все кончилось, — затараторила она, косясь на леденцы. — А Зойка - то какая чудная, добрая. И как это от нее жених мог уехать, не понимаю.

— Значит, он плохой, до него это не дошло. А Ванька Котов, не плохой. Он меня из лужи вытащил. А Зойка вообще... Все бы взрослые такие были — вот как Зойка и как Король... Вот бы они встретились.

-- И тебе теперь не страшно за молоком ходить?

— Не—а, не страшно. Знакомые есть.

— — А можно и я с тобой буду ходить? Мне ведь тоже интересно, — предложила мечтательно Ларка.

— Спрашиваешь. Конечно, можно.

И они неторопливо пошли дальше, волоча тяжелую сетку с банкой молока.

 

 

Высказаться?

© Галина Щекина
HTML-верстка - программой Text2HTML