Вечерний Гондольер | Библиотека

Андрей Агафонов

"Маленькие жестокие рассказы"

 

НОЧНОЙ ЭФИР



У тебя голова мотается. Губы скривились, будто брезгуешь. Ты некрасивая, когда мертвая.

Пот прошиб. Полдела сделано. Черт, как заляпано все.

Тишина поразительная. Холодильник жужжит, и что-то в нем позвякивает еще. Может быть, крышечка на баночке с майонезом.

А час назад сколько визгу было. Сколько крику. Слезы, сопли...

Да, вот сейчас бы сесть спокойно в кресло, послушать радио... Ночной концерт по заявкам. Меня распирает ощущение дикой правоты. Я бы сейчас любому из этих, пришепетывающих, со спокойной душой объявил бы: «Парень, ну какой же ты мудак!» И он бы мне поверил.

Может быть, так и сделать. Сидеть и слушать радио дня три. Запах... Какая разница? За три дня я и сам провоняю, как селедка. Я даже вставать не буду из кресла. Буду гадить под себя, пока будет чем.

Неделю, целую неделю я не мог настроиться на волну. Только садился в кресло, как ты тащила меня обратно в постель. Тебе уже и трахаться не хотелось -- так, елозила вдоль меня, хихикала, пьяная.

Простыни в сперме. Постирать.

Я думал, все иначе. А все оказалось проще некуда. Соврал, что иду в туалет, сам уселся в кресло, закурил... Ты там за стенкой бухтела что-то, будто жалуясь, а мне ворс в спину воткнулся. Три тысячи ежей. Но это ничего.

 

-- А, тебе не нравится, что я пьяная! Зато стильная! Это же круто -- иметь такую стильную сучку!

 

Стоит за спиной и блажит.

Всю неделю это копилось, всю неделю. Как я рад-то был сперва. Поверить не мог, что ты согласишься.

Не оглядываясь, махнул рукой за спину.

«Я тебе ножки буду целовать, долго-долго...»

Нет бы поплакать на полу и спать уползти. Нет, надо же все довести до кипения, до абсурда. Вещи давай собирать.

Я испугался, что ты уйдешь.

Правда испугался.

 

-- Я маленькая лошадка, и мне живется несладко... Прямо сейчас -- Найк Борзов на радио «Чистые ключи», и я приветствую всех, кто настроился на волну 107, 6 Эф Эм... Мне трудно нести свою ношу, настанет день -- и я ее сброшу... Семь часов утра в Дебрянске.

 

................................

Мне нечего сказать.



15.11.00, 07.18

 

 

BABY DOLL



Ты не огонь и не вода,

Ты манекен...

Океан Эльзи



Конечно, мы простимся, куколка моя. Простимся радостно и светло. Тебя ждут -- кукольный домик, игрушечная железная дорога и какой-нибудь Кен в смокинге. А мне уже все равно, что меня ждет. Что бы там ни было, я с этим справлюсь.

Тебя принимали за студентку, за школьницу, за подростка. Маленькая -- дышала мне в солнечное сплетение -- с маленькими руками и большим, всегда улыбающимся ртом... Волосы настоящим золотом светились, хотелось отрезать кусочек. Все было кукольное, даже серьезные голубые глаза. Как они могли смотреть, эти глаза. Прямо и насквозь.

Во мне порой просыпались отеческие чувства. Так и видел, как веду тебя куда-нибудь за руку. Старше всего на пять лет.

Забыл главное: кукла была говорящей. Слова искорками летели или водичкой журчали, суть одна: слишком мы хороши друг для друга.

Ну и ладно, подумаешь. Не скажу, что не очень-то и хотелось, поскольку хотелось-то очень. Или очень не хотелось. Когда ты капризничала, мне хотелось тебя сломать или бросить.

А потом я представлял, как ты лежишь там, в своем кукольном домике, брошенная, с закрытыми глазками, с вывернутыми ручками-ножками... и возвращался.

 

* * *

Она говорила быстро, захлебываясь, при этом постоянно улыбалась, глаза смотрели сквозь меня или сквозь стену, слова получались живые, круглые, катились и стучали, она хотела до меня достучаться, так, наверное? Смеялась... Она видела, я думаю, перед собою тоже куклу, этакого мага и чародея в дырявом плаще, свинченного ржавыми болтами Пьеро, грациозного, как заброшенная буровая вышка, знающего все наперед и таинственного, как саранча... В ее смехе было отчаянье: всегда, всегда. Я не понимал. Я сидел, со своими длинными коленками, со стеклянным блеском в глазах, весь чужой, весь -- вышел. Мне казалось, я любил ее. Ей все это представлялось совершенно иначе.

Дарила мне игрушки, талисманы, амулеты, всё -- мал мала меньше. Про себя говорила: «Такая маленькая... Такая милая...» Для нее это значимо было, наверное: малость. Живая малость. И эти птички, рыбки, дракончики -- всё это было она, пока было с нею. А в моих карманах превращалось просто в куски пластмассы. Я не умел, не хотел ценить ничего, кроме того, что само по себе дышит и само по себе теплое. Возможно, потому, что сам холоден, а о том, что я дышу, знают только зеркала.

 

* * *

Стеллажи, полки, металлические рейки. Синий морской конек в квадратной оранжевой коробочке. Рыбка с магнитиком во рту. Резиновый паук. Заводной твердоклюв, молотящий по стеклянной плоскости стола. Рыбки и птички, и нет лишь одной игрушки -- моей любимой. Боюсь, что, когда я смогу собраться и подняться, мне уже незачем будет выходить из дому. Я уже опять стану человеком.

 

20.10.00

 

 

ИСКУПЛЕНИЕ



-- Иди-ка сюда, -- сказал я и щелкнул пальцами. Она подошла, сияя.

-- Посмотрите на меня. Посмотрите на нее. Вы не считаете, что должны извиниться перед нами?

Они там молчали. Одна туманность тихо вплыла в другую туманность. Советуются.

Она дернула меня за руку.

-- Ах, оставь, -- сурово сказал я. -- Если они такие умные, то почему мы такие мертвые?

 

* * *

Мы договорились, что каждый сам выберет время и место. Она не слишком задержалась. Мне нужно было улаживать перед отбытием слишком много дел, поэтому я не стал улаживать ничего. Горячая вода, тонкая белая линия, короткая вспышка боли и раскаянья перед теми, кому поломал жизненную схему, кого сделал несчастными на полчаса... Странный гулкий смех, шум воды, трещина в сознании -- а, какого черта! А потом только мурашки в кончиках пальцев и падающий потолок.

У нее все было еще проще. Повесила на плечики в коридоре свою стильную курточку, вывернула сумочку над столом, поймала забившегося под кресло котенка, долго его, ошалевшего, целовала, затем швырнула за дверь, сгребла со стола таблетки, долго и судорожно глотала, запивая из баночки джином с тоником, потом просто прихлебывала, расхаживая по комнате, одной рукой стягивая с себя тряпочки, другой поднося банку ко рту. Зевнула и легла на продавленный диван, бледная, хорошенькая, глупая... Могла бы... подумала что-то еще и уснула.

 

* * *

-- А ты уверен, что это здесь? -- сказала она, когда последние белесые волокна растаяли в воздухе, и мы остались посреди серых стен, кончавшихся где-то далеко вверху.

Я покосился на нее. Детское личико чуть опухло, как бывало всегда, когда она накануне наплачется или выпьет. У меня ныли запястья. Зато ноги были удивительно легкими. Я шагнул куда-то в сторону, и сразу же мы очутились в едва освещенном круглыми желтыми лампами коридоре. Она шла чуть позади -- и задумчиво, я это чувствовал, смотрела на меня временами.

--Ты веришь, -- начал я, останавливаясь, -- ты веришь, что я тебя люблю?

-- Конечно, милый, -- улыбнулась она. Мне показалось, что она ждет еще чьего-то появления. Я решительно зашагал дальше.

Вскоре мы увидели дверь и темноту за дверью. Вернее, увидел я, она шла за мной, уставившись в пол, и налетела на меня, когда я остановился.

-- Осторожно, -- сказал я. -- Ты мне пятки отдавишь.

-- Извини, -- отозвалась она.

В темноте мы наощупь нашли постель. Или уж не знаю, что это было. Что-то мягкое и почти живое. Мы сели с краешку. Я взял ее за руку. Она повернула голову ко мне.

Я принялся целовать ее пальцы.

-- От меня пахнет какой-то дрянью, -- сообщила она.

Я рассмеялся.

-- От тебя не может ничем пахнуть. Хотя нет... От тебя пахнет котенком.

-- Правда?

-- Сущая правда...

Я подумал, что никогда не слышал, как бьется ее сердце. Она, будто подслушала мои мысли, прижала мою голову к своей груди.

 

* * *

Мы лежали обессиленные. Глаза привыкли к темноте настолько, что темнота, казалось, начала светиться. Ее тело светилось, во всяком случае. Она перехватила мой взгляд и рассмеялась:

-- Мы совсем голые.

Наверное, в моих глазах что-то мелькнуло. Что-то, различимое даже в темноте.

-- Представляю, каким ты был смешным, когда стоял перед ними и чего-то требовал.

-- Помолчи, -- сказал я. -- Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Какое-то время мы лежали неподвижно. У меня затекла нога. Поворачиваясь, я коснулся ее бедра, и она вздрогнула.

-- И вот этого, -- расчетливо медленно сказал я, -- нам и не хватало?

Она продолжала молчать. Я же сам просил ее об этом.

-- Ну, прости, -- я придвинулся к ней и целовал до тех пор, пока она не впустила меня в себя, сладко, по-детски вздохнув.

 

* * *

Сегодня утром ее тошнило. Я не знаю, что это значит. Я вообще мало что знаю и понимаю. Есть вещи, понятные мне, как восход и заход солнца, наслаждение или боль. А она говорит, что это все одно и то же. Ей виднее. Она даже знает, откуда мы пришли. Возможно, она старше меня.

-- У нас будет ребенок, -- говорит она, глядя на меня сияющими глазами. -- Сын. Как ты хочешь его назвать?

Это наша последняя игра -- придумывать имена всему вокруг. Я не знаю, что такое ребенок.

-- Что такое ребенок? -- спрашиваю я. -- На что это похоже?

Она смеется. У меня становится тепло в груди.

-- Это маленький ты, -- говорит она. -- Совсем-совсем маленький. А потом он станет большим. Вырастет, понимаешь?

Я понимаю. Он станет большим и займет мое место. Тонкая белая линия.

Она смотрит серьезно.

-- Придумай ему красивое имя, -- говорит она.

Мы одни в этом мире. Совершенно одни.



20.10.00

Высказаться?

© Андрей Агафонов