Вечерний Гондольер | Библиотека

Игорь Пронин

DeadJournal



 


(у больного честных правил)

 

Есть вино всех вин отменней,
Гуано для удобрений…
Только жизни нет.
Только жизни нет.
 
(цитату наверняка переврал. ну и что?..)

=1=

Олег Даль входит в кухню, открывает холодильник. Там ничего, кроме кепки и бутылки пива. Олег Даль надевает кепку, открывает пиво, садится за стол и долго чувствует этот странный мир каждой клеткой усталого существа.

Коллега Лабас открыл литераторам нашего медвежьего уголка тайну LiveJournal. Литераторам это вполне может понравиться, недаром ведь там уже поселился АНЖ. Правда, пока не всей МАССОЙ. Но в перспективе вполне возможно, что в LiveJournal мало помалу сплавятся все. Что ж удивительного, жизнь в гостевых стала скучна до смерти, так зато можно сделать ее комфортной. Их, миль пардон.

Я не знаю, надолго ли почили гостевые. Возможно, это вполне сезонное явление, Тенёта 2000 плавно перетекут в Тенёта 2002 (оно и красивее, чем 2001), невесть откуда придут новые люди, жизнь заструится матюками по текстам, а не по площадям… Почему-то я в это не верю. Чутьё говорит: запасайтеся гробами. Время троглодитов от сетературы прошло, цирк деградировал в балет с элементами рестлинга, и ничему, кроме самого хорошего, в гэстбуках уже не научишься.

И вот потому, что мне лень идти далеко, а сервис нужен как спартанцу запасные носки, я помещаю свой DeadJournal здесь. Здесь, на боевом посту, я и собираюсь агонизировать, скрашивая последние десятилетия своей жизни разговором с собой, который один всегда меня понимал. Только ему я наконец скажу, что я обо всём этом джазе думаю.

А прочим это и читать необязательно, тем более, что я скорее всего и не обижу никого. Что поделать, гуманизм заразен. Остается лишь охота к перемене мест слагаемых и вялое желание что-нибудь прочесть после обеда. Практически неизбежная изжога приводит к следующему вялому желанию - что-то написать вместо ужина. И вот - DeadJournal. DJ. Жаль, пулеметчик Ганс не дожил.

А Олег Даль все тот же и там же. Пиво и холодильник холодны. Даль и кухня пусты. Холод помещается в пустоту, имитируя исполнение желаний. Не надо думать, надо вструктурироваться в литпространство.

Милорад Павич написал книгу "Пейзаж, нарисованный чаем", а американская газета написала на обложке книги: "Рассказчик, равный Гомеру". Не знаю, какой из двух известных мне и американской газете Гомеров имелся в виду, но согласен. Все они довольно монотонны, а грек еще и многословен, как Милорад Павич. При всем при этом нельзя не признать, что Павичу удалось рассказать мне довольно много из того, что меня ничуть не интересовало. Обидно только, что он сделал это в такой извращенной форме. Видимо, Павич - постмодерниcт. Хотя не знаю наверняка, но чувствую, что где-то в этой книге есть дискурс.

Владимир Сорокин постмодернист без всякого сомнения, у него дискурс, кровь и нетрадиционные романтические приключения. Пелевин тоже постмодернист, он буддист и в струе. И Татьяна Толстая постмодернист. А наша кошка - тоже еврей? Нет, Маринина - не постмодернист. Я знаю, что она не постмодернист, но я не понимаю почему. Я читал пару или две пары ее книг, и я не помню ни названия, ни сюжетов - чем не дискурс? Я не помню их так же, как Олег Даль вчерашний день, он слился на рассвете со всей историей Вселенной и неоотторжим от подсознания, где только ему и место. Ну чем, ну почему это - не дискурс? И все-таки Маринина - не постмодернист.

Тут появляется робкая догадка. Возможно, Маринина схватила такой дискурс, который оказался просто не по зубам ее младшим коллегам по цеху. Возможно, Маринина - мегапостмодернист. Другое дело, что она не по зубам и мне, и, видать, не дождаться этому капризу природы справедливости от общественности. Зато я могу попытаться рассмотреть объекты попроще, хотя они и не кажутся мне такими уж матерыми мегапостмодернистами, как Маринина. Дискурс у них не тот, хотя и могуч.

Макс Фрай и Борис Акунин. Удивительно близки эти псевдоавторы. И не только тем, что оба с легкостью выдали на гора в короткие сроки здоровенные саги о несчастном мальчике, становящемся супермужем, и оба, конечно, в жанре фэнтези. Что-то еще их роднит, и думаю я, это тот самый супердискурс и есть.

Ежели уподобить классиков Золотого Века некоему солнцу русской литературы, сияющему читателям во все щели без всякого спросу, а припозднившихся их продолжателей серебристов - планетам, и даже лунам, то картина звездного неба становится совершенно ясна. Вот яркие звезды немногих, исхитрившихся что-то написать во дни окаянные, вот пригасающие звездочки советских писателей, этих малознакомый с астрономией читатель и назвать-то правильно не сможет. Вот всяческие созвездия шестидесятников, инакомыслящих, эмигрантов - тут читателю легче, все-таки проще, когда кучей и имя есть красивое. Более мелкие или более далекие звезды приходится рассматривать в телескоп, и тут на читателя рассчитывать не приходится, у него других дел полно, некогда глаза ломать. Конечно, вертятся назойливо в поле зрения какие-то шипящие лохматые звезды, которых поназапускали издатели из ракетниц, но не о них разговор. Итак, постмодернистов, за исключением двух-трех особо подсвеченных, читатель просто не видит. Даже в школьный телескоп. Могучие радиообсерватории видят их, конечно, видят и восторгаются, и ретранслируют свой восторг всем, кому он безумно интересен. К сожалению, даже те, кому он безумно интересен, не спешат обзаводиться собственными радиотелескопами. Верят как бы на слово, но читать не читают. А между тем… Между тем - какие неведомые совершенно просторы раскинулись там, куда не ступала нога отраженного луча! Не может быть, чтобы там ничего не было. И вот сидят в радиообсерваториях радиообсерверы и настойчиво открывают все новые и новые звезды, все дальше и дальше от читателя расположенные. Лица астрономов обветренны, ноги выдержат любую качку и вообще они ребята что надо.

Но вдруг, по-скотски мешая обзору, перед ними проносится большущая комета стандартной структуры, с хвостом из кучи тщательно продуманных продолжений. Оба-на! Откуда? Ну конечно, опять хулиганствующий издатель запустил эту дрянь, сейчас упадет. Но она не падает. И если бы хватило ума прозевавшим ее появление астрономам хотя бы посмотреть, куда она улетит… Им это не интересно. Им интересно постмодернизм. И вот я думаю - эти кометы Фрая да Акунина прилетают как раз оттуда, из надзвездных, мегапостмодернистских сфер.

И запускает их не злой разум, не цивилизация гигантских жуков. Это подтверждает и пример автора кометы "Акунин". "Да вот же я!" - заголосил он однажды. "Где?" - закрутили головами астрономы. "Да вот, прямо перед носом, вот в этом секторе!" "Не может быть. Тут нет ничего." "Да есть же!" "Нет." "А вы посмотрите получше! Просто я - Черная Дыра!" Тут конечно астрономы задумаются, тайм-аут, перекур пять минут. Если уж я взялся сравнивать писателя со звездой, то читатель - некто, свет сих звезд хоть частично поглощающий. И вот вдруг - Черная Дыра. Приехали. Звезда, которая не светит, а совсем наоборот. Да считать ли ее звездой? "Да свечу я! Просто внутрь себя. А потом переполнился, и завел там подальше, где никто не мешал, Белую Дыру, свою изнанку, и вот весь свет, какой с других звезд насобирал, сложил в комету и запустил вам. Здорово?" "Здорово." - честно признались многие астрономы. Но не поняли, откуда он ее запустил, эту комету. А я вот понял. И повторяю: из мегапостмодернизма он ее шуранул. И автор Фрая - из того же радиуса. И пусть себе кричат литературоведы, что дискурс ракурсом пополз! Они просто не знают еще, в чем цимус супердискурса.

Писать уже не литературу, нет, это дело слишком уже плевое для сегодняшнего мастера, - писать писателя. Такого, который нужен, интересен, да еще и время от времени уши показывать торчком. Чтобы потом, когда-нибудь, кто-то мог сказать: "Да вот же они, уши! Ну как же мы не видели! Это ж такая шутка, ему просто денег нужно!" Денег всем нужно. Пушкину тоже нужно денег. А Достоевскому порой так нужно, что хоть вой. Но ни у того ни у другого не было нужды создавать для этого столь обаятельных клонов. И даже дедушка русских литературных виртуалов Козьма Прутков не имеет отношения к нашему феномену. Нет, не только ради денег и не только ради славы создаются Фраи и Акунины. Где-то там, в надзвездных сферах, зарыт некий дискурс. Супердискурс. И все ради него.

Акунин, конечно, меня подвел. Ну зачем было подвешивать свою комету на стационарную орбиту? Пусть бы летела по эллипсоиде откуда пришла. А теперь вот - написал продолжение "Чайки", отчего сразу стало ясно, что замечательный русский язык вовсе не у Акунина, а как раз по-прежнему у Чехова, а у Акунина на этом месте - весьма сомнительное чувство юмора в восьми дублях. Вернись, вернись очарованье. Куда уместнее было бы создать взамен Акунину другого клона, и пусть бы уже тот постмодернистничал в классики, ведь постмодернизм для мегапостмодерниста такой же подчиненный жанр, как и исторические дедективы или фэнтези или буддийский роман.

Но я надеюсь, что прав, что с Акуниным просто ошибочка вышла. Что все случилось именно так, как мне видится, и что будут еще к нам прилетать презабавные, крепко скроенные кометы. И теперь тлеет у меня надежда, что русская литература не умрет вместе со мной, а продолжит существовать в новых, еще более извращенных формах. А если я ошибаюсь, то все равно не стану стреляться. Я буду писать DeadJounal.

НТВ ссорится с Газпромом, таким образом институт частной собственности вошел в жесткое противоречие с институтом свободы слова в одной, отдельно взятой. Кто сможет отразить все внутреннее напряжение этого конфликта? Неужели снова Чубайсу придется взяться за перо? Скажем прямо, в прошлый раз у него просто не было другого выхода: история приватизации России в литературе была описана как-то односторонне, чтобы не сказать "мимоходом". А дискурс, скажем, Пелевина, никак не мог удовлетворить Чубайса, ему хотелось большей доходчивости и показательности.

В то же время и писатели реалисты не смогли бы справиться с задачей, пусть бы даже соответствующие партии выделили на это необходимые средства. Они не смогли бы даже оценить с этим своим реализмом всей прелести виртуальной экономики и приключений в ее недрах всевозможных клонов, а не то что описать. Им бы про шахтеров да колхозников, бандитов на крайняк, а не про приватизаторов. Реалист на своих заскорузлых пальцах не может представить, как можно сперва продать, а потом купить, отчего экономический закон работает, только если в него верят все, и почему валютный арбитраж, основанный на поразительно точном предсказывании политики ЦБ вовсе не воровство, а лишь проявление профессионализма.

Вот тут бы и выйти на сцену меговикам со своим супердискурсом. Но - были не готовы. Даже неразгаданная мной таинственная Маринина была не готова. А ведь дело им по плечу: супердискурс позволяет создать именно такого клона-писателя, который сможет отвечать необходимым требованиям. Будучи существом виртуальным, такой клон легко живописует хучь приватизацию, ну как Акунин историю Российской Империи, например, хучь естественные противоречия Кремля и Гусинского в эпоху развитого централизма, в лабиринте Мёнина всему найдется место. Самое главное, что автор (реальный) ничуть не испачкается. Можно даже премию какую-нибудь получить, люди с радиотелескопами поймут, что премия - за супердискурс. А остальные что - остальные на премию больше смотрят, чем на все ей сопутствующее.

У метро "Ясенево" та часть подрастающих шакалят, что называет себя скинхэдами, побила витрины в павильончиках на рынке. Говорят, их было больше сотни. День рождения фюрера, вот, хотели отметить. Ну как писатель-реалист отразил бы это событие? "Это не метод!" - написал бы он и переключился на продажность милиции, которая до того закормлена кавказцами с рынка, что они и сами уже ее дозваться не могут. А сам инцидент… Ну вот попортили витрины, товар и даже часть продавцов. Дикость. Давно пора на рынках порядок навести. Писатель-постмодернист (про другие подвиды писателей применительно к данной ситуации даже и говорить не хочется) стал бы искать дискурс. Дискурс и увел бы его на совершенно другой рынок. Да, головы продавцов продавали бы в близлежайшем сексшопе, чеченцы отстреливались бы из гранатометов, кругами картавил бы Ленин в черной рубашке в петухах и топорах, все было бы весело, но не правдиво. Дискурс мешает найти не то что правых, но даже и потерпевших.

Кого бы я позвал для того, чтобы прижечь глаголом это безобразие? Мегапостмодерниста. Тот послюнявил бы палец-другой, да и написал бы два-три романа. Или две-три серии романов. Любите, девушки, простых романтиков! Несколько быстро созданных мегавиком клонов смогли бы вполне удовлетворить все стороны, так что пока эпопея тянется, все были б заняты чтением, и наступила бы столь любезная сердцу милиционера тишина. Потом, конечно… Но ведь оно всегда приходит, это "потом", тут уж пиши - не пиши.

Я не уверен, что изъясняюсь доступно, да и важно ли это, когда пишешь "DeadJournal"? Если вы дочитали до этого места, значит вам нравится сам процесс чтения, не иначе. А мне вот когда-то нравился сам процесс просмотра кинофильмов. По старой памяти я решил просмотреть "Эрин Брокович", если не ошибаюсь в названии. Ничего не ожидал, просто вот посмотреть, ну заодно в какой-то контекст может попасть… Никуда не попал. Очень суровый фильм. То есть такой суровый, что смотреть я просто не смог, четверть часа - и все, психосоматически все остановил и обесточил. Кто мог такой сильный сценарий создать? Три варианта: полная идиотка, которой кто-то подкинул сюжет, продажный профи, зациклившийся на "Оскаре", или мегапостмодернист, решающий с новых позиций задачу самовыражения разросшегося супердискурса. Автора скрина я не стал смотреть - что в имени его? Не дети, чай.

Мегапосты, по которым плачет моя паранойя… Помогите же обществу!

Хотя, мне-то что за дело. Хватит уже о них.

DeadJournal №2: 
В связях неразборчив.
 

 

DeadJournal №: 1

Читательский дневник?

Довлатов - хороший писатель. Но я прочел только одну его книгу, "Старый петух…" которая. Хорошая книга. С совершенно никудышними рассказами в конце про писателя на американской даче. И еще мне не понравилось вызывающее, как я понимаю, восторг большинства читателей "Абанамат!". То есть слово хорошее, но на хрена же врать, что полжизни не понимал его значения? Если б не врал Довлатов - расшифровал бы читателю. То есть это у него такая эстрадная шуточка. А еще, как утверждают, он пересказал кучу анекдотов… Впрочем, это не в упрек. Все леди делали это, за всех ответил еще Шекспир.

А может быть, это и не анекдоты. Когда моего призванного в армию друга положили в красногорский госпиталь, он сбежал ко мне пить водку. Но денег было мало, и мы просто сидели у винного отдела, несчастные, с пятеркой в потной руке. Нас, конечно, подобрали двое мужчин среднего возраста и опьянения - ничего пошлого, дело было не вчера, а в антиалкогольную кампанию. Им не хватало на вторую бутылку. И мы пошли далеко, за карьер, светило солнышко и пить не хотелось, но надо. Есть такое слово, что ни говори. Все галантно уступали друг другу первый глоток, и конечно начать досталось мне. Я сделал несколько глотков, оторвался, мне сунули в рот карамельку. Я хрустнул ей - какое-то варенье внутри. И тут рабочая пятерня сноровисто заблокировала мне жвалы.

- Че такое? - спросил второй, машинально зажимая в замок шею моего приятеля.

- Он, падло, ее раскусил! Плюй! - и я выплюнул. И мы снова пили водку, и карамелька возвращалась ко мне еще три-четыре раза.

Потом менты зашли с двух сторон а работяги на мотив "Не виноватая я" громко кричали: "Мы не знали, что им еще двадцати одного нет!" Все-таки пошло звучит, как ни крути…

Но я хочу сказать, что про карамельки - это ведь тоже анекдот. Просто жить тогда было веселее. Потому что была такая веселая страна, которой больше нет, и никогда не будет. И вот чтобы нам легче было переживать приступы острой ностальгии, нам дан Довлатов. Простое прочтение газеты "Советская Эстония" уже не поможет, мы забыли, а Довлатов помнит. Как хорошо, что все мы оттуда уехали. Как хорошо, что все мы там родились.

Михаил Веллер не пересказывает анекдотов от своего лица. В книге "Самовар" анекдоты, словечки, пословицы нашей исторической Родины (она так писалась, с заглавной) просто составляют… Канва это называется? Тоже хорошая книга. На первой странице обещал все-все-все, и выполнил. Ну, немного непонятно, при чем здесь жаркое лето в Москве, ну, немного интересно, когда и как пустили в расход последнюю палату самоваров… Зато разфилосовствовался всласть, и как заразительно! У меня, правда, было с десяток возражений по ходу прочтения, о выводах автора относительно смысла жизни человеческой, но не рискнул бы с Веллером поспорить - эрудицией убьет. Насмерть. Больше всего запомнилась недосказанная мысль, которую он видимо и не хотел высказать, потому что наверно сильно с точки зрения физики глупая: жизнь суть перераспределение энергии, и чем масштабнее этот процесс, тем быстрее течет время. Мне как человеку необразованному, кажется, что эта теория многое объясняет в жизни индивида. Вот почему никак нельзя ничего успеть - как только начинаешь работать, время, тварь, ускоряется, и все. Я не Ахиллес, за такой черепахой гоняться.

Прежде я думал, что Веллер - так, баечник народный. А ошибался. И пока я ошибался и не мог угнаться за ломящимися в приоткрытые дверцы черепахами, он успел записать многое из того, до чего я еще только собирался догадаться и записать. Обокрал меня, как тать ночной. Вот и пусть Леопольд подавится своими словами, тупой кот, с писателями жить дружно нельзя. Потому что сволочи.

Некоторое время назад я все пытался что-то написать под названием "Мао", в том числе и в ВГ. Но никак не мог понять, что я собственно хочу написать. А очень просто, надо было взять в руки Лескова, там все уже написано. Вот и хорошо, что я не написал, что хотел, а то Фцук рекламировал бы этот текст как "Очарованный странник, адаптированный для читателей с особенностями в развитии." Он, Фцук, бывает безумно политкорректен. Что еще сказать про Лескова? Хороший писатель, да и все. Очень хороший. Сейчас таких почему-то не делают.

Живи Лесков нынче - обязательно писал бы бестселлеры. Тогда бы я их, наверное, читал. Одним словом, мало что бы изменилось для меня. Издательства должны локти кусать.

Кортасар. По всему выходит - писатель так себе. Не то чтобы я совсем не проникся его сумасшествием, но как-то оно мне скучным показалось. Или просто прошло время, когда я интересовался психами? Это, должно быть, здоровый интерес, а я давненько не был у психиатра… Если не считать Крейсера. Но Крейсер не дипломированный специалист, и его постоянные "Ну ты и мудак!" не могут считаться окончательным диагнозом. Короче говоря, Кортасар просто прелесть. Но и только. А что в метро живут беглецы, наш дом кто-то захватывает, а в автобус нельзя садиться без букета - это я знал всегда. А значит, про Кортасара говорить неинтересно. Как и вообще про незнакомых, чужих сумасшедших. Их много вокруг, почти живых.

Вот Дмитрий Быков написал в Салоне прекрасную, пламенную статью о Лимонове. Даже и не говорите мне теперь, что Быков не умеет писать. Быков прекрасно пишет, просто не всегда. Видимо, только когда всерьез увлекается. А увлекает его только романтика. Борьба и мужество. Страсть. И рэволюционэры.

Если бы он так написал свой первый роман, с такой же вот страстью, то роман можно было бы топтать, осмеивать, сжигать на площадях или использовать для растопки и подтирки, но роман стал бы событием. А Быков писал тщательно, рассудительно, даже взвешенно. Результат мне более всего напоминает вариации на тему "Муму": как она ищет смысла в утоплении своем. И выясняется, что собачка трехнулась. Поэтому ничего удивительного, что роман многие считают наиболее вероятным кандидатом на получение этой премии… Как ее… "Национальный бестселлер"? Если так и звучит, то звучит славно. Если переврал - прошу прощения, лениво проверить. Я бы назвал так.

Кстати о рецензиях на роман Быкова. В тексте совершенно ясно выписано: все вариации о ударных спецотрядах из несломленных суперменов - бред главных героев. (Роман о сумасшедших, опять же.) Окончательно, прямым текстом, это сказано в конце. Так вот большинство рецензентов до этого места, судя по всему, просто не дочитали. Все разнесли сумасшедшую гипотезу в пух и прах. Или же, как вариант, не нашли в романе больше ничего, достойного их критики.

Но критиковать-то надо, это ж Быков!

Примерно такая же ситуация и с его статьей.

А тут еще этот парень. DJРепин. Ранний, да молодой. Хорошо, что его статьи никому не надо рецензировать. Всем хорошо.



DeadJournal №3: 
По Горчевским местам.
 

 

DeadJournal №: 1 2

«Домашняя страничка известного сетевого писателя и художника Дмитрия Горчева.»

Я пришел туда вовсе не потому, что мне не о чем писать. У меня полным полно друзей, коллег, родственников и других людей, которых я хотел бы перестрелять хотя бы на бумаге. Мне есть о чем писать, это вам вот, видимо, читать не о чем, если вы здесь. (В чем я лично сильно сомневаюсь.(С)) А вот и читайте тогда о Горчеве, о Горчеве обычно любят читать. Даже самого Горчева любят читать. Возможно – это как-то связано.

Страница, должно быть, хорошо оформлена. Но я в этом ни черта не понимаю, как и вообще в художествах. Поэтому я даже не пойду в ГРАФИКУ. Потом как-нибудь. Когда буду не так лирически настроен.

Ни черта я также, кстати и сразу, не понимаю в поэзии, поэтому я не стану искать здесь Диминых стишат. Рассказы всякие оставлю на потом, а сперва пойду в ГОСТЕВУЮ.

Да-а… Ну и сразу отсюда уйду, совершенно понятно, потому что там только самое хорошее. Мне не интересны такие гостевые, я люблю, когда гадости всякие пишут. Потому что тогда сразу видно: от души. А здесь и не разберешь. И вот значит иду дальше по меню.

ССЫЛКИ. Там нет ссылки на ВГ. Больше и сказать нечего.

МУЗЕЙ. Бог ему, Горчеву, судия. По этой, я хочу сказать, части.

ВОЛЬЕР. Я не понял, что это.

СВАЛКА. Это тоже что-то для биографов.

Вот же блин, как тяжело писать о странице Горчева.

ЧТО ЧИТАЛИ. Это такой личный чемпионат Горчева, выигрывает пока «Блядь». На втором месте – «Мудак». Больше слов, напоминающих матерные, в списке нет. На последнем месте – «Один благородный рыцарь». Статистика. Это я понимаю, это очень хорошо для медитации перед сном. Но – скользкий путь к алкоголизму. Уж лучше просто пить, чем с боли за читателей.

БИБЛИОТЕКА. «На самом деле я не знаю, зачем нужна эта библиотека.» «Просто захотелось собрать в одном месте те книги, которые стоят у меня дома на полке,…» Шесть авторов. Наверное, дома у Димы несколько полок. И одна не заполнена еще. Ну, в общем, не будем придираться. Горчев не знает – я тоже не знаю, куда ее, библиотику, пришить.

РАССКАЗЫ. Алла акбар, что-то родное.

Начнем как положено, снизу. «ПРО РАЗНОЕ». Типа раздел. Ну, это вовсе не рассказы пока. Это какие-то дразнилки про Бука, Вовку, БГ, и еще покемонов, и еще кажется Быкова… Быков. Ну везде успел.

Вот и снова мы приехали к Быкову, который, кстати сказать, пишет теперь и в «Русском Журнале» тоже. Некоторые даже успели изволить высказаться, что, мол, вот как кинул Быков ВГ, а ведь обещал там Русру обозреть. Я этого не понял. Ну ясно же как день: чтобы обозреть Русру, там надо побывать, вот Быков и получил редакционное задание внедриться и осмотреться. А как же иначе? Правда, сеансы связи пропускает… Волнуемся. Ждем.

Да, как-то про Быкова живее получается… Значит, надоело мне обозревать Димину (я о Горчеве опять) страницу. Ну что в самом деле, можно подумать! Буду как идиот кликать по каждому рассказу… Читать их еще… Да я за это время лучше свой рассказ напишу.

«СЕТЕРАСТ.

Афанасий Николаевич Стояк был тайным сетерастом. Настолько тайным, что и от других сетерастов это скрывал. Бывало ночью усядется за компьютер, влезет тайком в интернет, и давай там всякие извращения отыскивать. Как увидит подходящий грязненький разговорчик, так сразу и присетерастится там. Сперва с краешку, а потом уж и активно. Но поскольку Афанасий скрывал свою страсть, то сетерастился онанимно. Но онанимомал зато страшно! До того дойдет в исступлении, что бросится к спящей жене своей Клавдии, разбудит ее, и ну возбужденно ебать! И так полночи – разбудит и ебет, разбудит и ебет бедную женщину. Уж она ему говорит: «Афанасий Николаевич, ты уж заманал будить меня сплошь и рядом!» Он было уймется, а потом опять с собой совладать не может. Тогда и будить перестает уже, ебет прямо так, бесчеловечно. А потом и ебать бросит, а прямо пиздит сразу, и оттого свой сетеристический кайф особенно остро ловит. Вот так и все оставшиеся полночи, а утром Клава встанет и, натурально, спрашивает: «А отчего это, Афанасий Николаевич, я вся с утра такая отпизженная?» А он только морду маньячную воротит: «Жрать давай, поистаскался я.» Ну даст, понятное дело, жаль мужика-то. А он вечером опять. По-новой. Казел.

Уж и к экстрасенсам она ходила, и к врачам, и даже к соседу Гавриилу Джабраиловичу Когану, а все пустое: никто вылечить не берется. Да еще и каждый выебать норовит.

Бросила Клавдия это дело, и теперь сносит все терпеливо, в ожидании преждевременной смерти мужа своего. И по-прежнему каждое утро встает отпизженная. Вот такая, блять, история, на хуй.»

Естественно, от этого моего рассказа не надо ждать ни попытки пародировать, ни тем более в чем-то упрекнуть Дмитрия Горчева. Сказано: не в свои сани не присядь. Просто что-то захотелось немного не к месту выразиться, извините. Как-то мне горчевского творчества не хватает. Щекотно от него. И хочется все развить…

Так вот Горчев. Читая его рассказы, практически один за другим, (это я соврал, что не буду читать) я грустнел не по дням, а по причине мутного душевного осадка. «Енот и папуас» очень хороший рассказ, вступление пародирует Джерома, заключительная часть – песню группы «Пикник», а посередине лучше всего. Один у этого рассказа недостаток, значительный при том: рассказ довольно старый, но автор жив и продолжает творить.

И лезет из-под его пера всяческая мерзость. Мерзость, конечно, ручная, бегает строго где положено, с юморком и коленцами. Но беда в том, что это и не мерзость вовсе… То есть мерзость, но такая магазинная мерзость, игрушечная. Потому она и дамам шибко нравится, эта мерзость. И не спроста! Горчев – самый настоящий дамский писатель. Вот. А в какого прозаика обещал вырасти! Наколол, грубо и банально наколол. Спекся. Конечно, кое-что осталось от былого Горчева, гордого и начинающего, подающего надеждам на хлебушек. Вот вроде как язык остался. Вот иногда еще что-то вдруг провернется, выскочит какая-то… мысль – не мысль… но хоть сравнение… То есть читать-то конечно можно. Но нужно ли? Не оставляет впечатление, что меня Горчев больше не ждет. Он ждет даму. Он спрятал бутылки под кровать, оставив две, чтобы выглядеть импозантным пьянчугой. Окурки под ковром, завернуты в носки – это чтобы сдержанно пахло мужчиной. Холодильник пуст. То есть пуст и чист, никаких там нет огрызков, огрызки не ранят женское сердце. Женское сердце ранит чистота полок. Одним словом, все прибрано. Все! А вот бюстгальтер, что выглядывает из ящика, эстетично придавленный, он наверняка одолжил у соседки. По дружбе. Вот даже какие гадости я начинаю думать про Горчева.

Но я не осуждаю его. Так, слегка. Есть рассказы для детей, есть рассказы для дам. В одних вам напишут о веселых приключениях лесных зверят. В других – об удивительных и смешных мыслях-кошмариках, якобы живущих в голове маргинального писателя. (Как будто там есть жизнь! Или хоть могла бы быть.) Но, в сущности, это не так уж важно, к какому жанру относятся произведения. Был бы писатель хороший. А там, глядишь – что-нибудь и напишется. Когда перебесится.

И не буду я ползать дальше по странице Горчева и читать кокетливости, как его не любят милиция и женщины. Мне-то что с того? Меня женщины не любят совсем за другое – они думают, что я не люблю Горчева. Что, с одной стороны, правда, но, с другой, и нелюбви у меня к нему тоже нет. А уж за это, кажется, меня не любит милиция. Вот такая диалектика.

***

Бонус-трек для дочитавших. Тоже, само собой, ничего хорошего.

Сперва вспомним Карлсона – это важно. Говорят, что разгоняя педерастов, он кричал: «От винта!». Говорят также, что однажды второпях он надел штанишки наизнанку. Так появилась электромясорубка.

Текст, который я набрал выше, сам по себе ужасен. Слова цепляются друг за друга невыносимо-непроизносимыми сочетаниями звуков, запятые ухабят дорогу, слова-паразиты, изменив своему предназначению не облегчают усвоение мысли, а лишь напрягают читателя. (Буде таковой сыщется, не устаю я повторять, уповая на благоразумие хомо кликающего.) Текст, который я набрал, нечитабелен и не делает чести даже мне.

Однако таков уж DeadJournal. По-хорошему, эти страницы должны бы украсить черепа со скрещенными костями, как символ не пиратства-роджерства, а смерти тихой и достойной. Здесь – специально отведенное для умирания место, что бы там ни говорил DJРепин в своих самоупоениях и авторефлексиях. Здесь ищутся пути к тщательному захоронению и языка и стиля, и духа и буквы, и, конечно же, Его Величества Сюжета, да упокоится этот живчик с миром. Тихая обитель.

Так стоит ли перед лицом такой важнецкой дамы, как Смерть Сетературы, уделять внимание таким мелочам, как превращение нечитаемого текста в читаемый? Вполне достаточно того, что я приволок сюда Горчева, а уж раскрасить цветочками катафалк он сможет самостоятельно. У него полна страница цветочков. И времени на это - практически Вечность, или пока ему самому не надоест.

Теперь снова вспомним Карлсона. Ангела нашего детства. Хулигана в законе. Борца хрен знает с чем. Так вот: тогда он был в самом расцвете лет. Тогда он был мужчиной. Но годы шли и он сносился. Стерся. Поблек. Ему все труднее биться со всякой дрянью, особенно с покемонами…

А писатель Горчев, блин, пишет про покемонов!!! И еще на МАССУ повлиял, агент вливания проклятый.

Ну почему не написать про Карлсона? Про ниндзю-Чебурашку?

Покемон – символ упадка и упрощенчества.

Бей покемонов русской литературы! А мертвых складывайте тут. В DeadJournal.

Пока все, пиво кончилось. Читайте Горчева, в пруду довольно места, там утопилася Эрастова невеста.



DeadJournal №4: МОЯ БОРЬБА -1. НОСТАЛЬЖИ
 

 

DeadJournal №: 1 2 3

Детство я провел в коммуналке. Не в классической, конечно, нет, тихая
такая коммуналка на четыре комнаты, в сталинском доме. Сумасшедшие
старушки-соседки, время от времени умирающие, чтобы у моей бабушки
появился новый партнер для ругани на кухне. Мне нравилось просыпаться в
дни каникул, поздно, под раскаты их мата. Почему-то всегда было солнце,
балконные двери открыты настежь, и я тогда не боялся выйти на этот
покосившийся балкон с низенькими перильцами, чтобы снова и снова
любоваться совершенно охренительной панорамой. Мне было видно чуть ли не
половину Москвы, горели на солнце крыши, ездили вдалеке ничего не
подозревающие на мой счет пассажиры автобусов... Я не Лермонтов, чтобы
все это описывать. Я просто очень хотел иметь хорошее артиллерийское
орудие, с расчетом в одного человека, и еще безнаказанность. Более всего
мне нравилась перспектива расстреливать из него здание МГУ - оно торчало
как раз в самой середине горизонта, окошки-точечки, пока летит снаряд, я
как раз успел бы приложить к глазам бинокль. Точнее, монокль - у меня
была такая штука, на один глаз. Кстати, посетив город на Неве, я видел
очень подходящую штуковину в Музее Артиллерии, самоходный миномет, ствол
в восемнадцать метров и расчет из одного человека. Но тогда я мог
мечтать только о какой-нибудь безоткатной пушчонке со шнурком...
Интересно, почему я никогда не думал о том, чтобы поступить в это
заведение? Почему мне всегда хотелось просто его разрушить? Видимо, я
уже тогда подсознательно недолюбливал истеблишмент. Истеблишмент,
правда, ко мне тоже не тянулся, среди моих детских и подростковых
друзей, при всем их разнообразии, не было ни детей творческих
работников, ни евреев, никого, хоть как-то близкого к альтернативным
взглядам на нашу советскую жизнь. Так откуда мне было знать, что все
вокруг отвратительно? Я даже о Джоне Ленноне услышал в день его смерти,
по программе "Время", жалкую пародию на которую не могу сейчас смотреть
без стыда. А так - ну пишут на стенах "Беатлес", а что это такое? Много
чего пишут.
Мне-то все нравилось. Повезло родиться - СССР, Москва, социализм. Лучше
бы, конечно, попозже, при коммунизме - отец объяснил мне после долгих
"отстань", что это когда все есть бесплатно. Я сомневался - так ведь
растащат. Отец сказал, что не утащат, потому что зачем впрок, если все
всегда есть, и отправил читать Ефремова. У Ефремова мне было скучно, я
порылся в шкафу и нашел "Мэри Поппинс". Чего в доме хватало, так это
книг. "Братство Белого Ключа", "Я умею прыгать через лужи", "Мы все из
Бюллербю"... Время от времени я возвращался к "Туманности Андромеды", но
раз за разом втыкал обратно в полку с длинным рядом светло-серых книг. Я
не знал, что это 25-томный дефицит, я еще путал Высоцкого с Шаляпиным.
Телевидение не могло отвратить меня от чтения, редкие, как я теперь,
будучи практикующим отцом, понимаю мультфильмы, фильмы про две войны,
"Волга-Волга", "Веселые ребята", соревнования по подниманию тяжестей с
кучей рекордов, фигурное катание - это, кажется, все. Помню еще
Пугачеву, хохочущую в Сопоте, мне разрешили лечь спать позже. Я читал
"Русские сказки", "Чебурашку", где вместо него была нарисована какая-то
клякса с глазами, какие-то сказки каких-то других народов, наконец
что-то про семь спящих королей, вырезки в скоросшивателе. Время от
времени я снова задавал отцу вопросы про коммунизм, отец утверждал, что
я слишком мал. Я должен был прочесть Ефремова, и это случилось. НФ вошла
в мою жизнь. Кроме того, теперь я все знал про коммунизм. Много раз я
потом сам пытался написать про все эти железные звезды, и всегда начинал
с сочинения для героев таких же красивых имен, как у Ивана Ефремова.
Хотя уже не любил его, его нельзя было сильно любить, обнаружив следом
Лема, а потом и Стругацких.
Но черт с ними, с книгами. Про коммунизм. В детском саду мы рассказывали
анекдоты про "русскийнемециполяк", в школе как-то сразу появились
другие. На одном из семейных сборищ, скорее всего просто так, потому что
взрослые не очень напились, меня попросили не слушать и рассказали
анекдот про какого-то нехорошего человека Чайканши. Я сказал, что слышал
такой анекдот, но про Брежнева. Все очень смеялись, просили меня самому
его никому не рассказывать. "Иди лучше послушай Володьку." - сказал мне
дядя Слава, гандболист и офицер. У дяди Славы была "Орбита" и к ней куча
катушек с лентами. Я ушел в другую комнату и долго слушал Володьку,
хотя, как я теперь понимаю, там было полно и Галича, и более народных
исполнителей. Собственно, слышно было довольно мало. Но нравилось очень.
А спросили бы меня о чем песни - сказал бы, наверное, "хулиганка
просто". Жаль, что у меня не было магнитофона, и я не увлекся музыкой, и
узнал о Джоне Ленноне только в день его смерти. Правда, проигрыватель
дома был. Но отец любил джаз. Одним словом, у меня не было сильной тяги
к музыке. Пришлось читать дальше.
Книг много, очень много. Приходящие одноклассники каждый раз испуганно
спрашивали: "И ты это все прочел?". Естественный вопрос - человек обычно
читал книги, стоящие у него дома. Я - нет. И до сих пор. Тогда книги
умещались в двух шкафах и трех, кажется, полках, потом их стало
значительно больше. Дядя Саша, заглядывая иногда в нашу комнату,
говорил, что если все это продать, то можно купить машину. Вряд ли. Я
знал, что машины стоят очень дорого. Я не знал только, кто и на что их
покупает, ведь их становится все больше на Кутузовском проспекте. Мы с
дядей Сашей иногда делили этот проспект и играли: по чьей стороне
проедет больше такси. Дядя Саша всегда выигрывал. И в домино, и в
чапаева, и в дурака. Потом он смотрел футбол, который меня еще не
интересовал, а мне не хотелось почему-то возвращаться в нашу комнату,
где отдыхал отец, советский программист, слушая Эллу Фитцжеральд и читая
что-то из "Всемирной Библиотеки". Мать рядом изучает бесконечные
распечатки, которые в конце концов все равно достанутся отцу, он найдет
ошибку, а потом я буду на этом всем рисовать. Перфокарты в книгах вместо
закладок. А вот отец загибает листочки от настольных календарей, нахожу
до сих пор. Отчего я никогда не хотел быть программистом? На детях
природа отдыхает, оттогочто. И она не спорит, она решает.
Не желая покидать дядю Сашу, я лезу к нему в книжный шкаф, наполовину
сервант. Свинья грязь найдет, следует добавить тут. В ассортименте были
обязательный в ту пору Жуков с воспоминаниями, "Криминалистика", где
было что-то непонятное насчет бандитов-бериевцев, считавших признание
вины царицей доказательств, свежемакулатурные "Записки следователя" и
книга о путешествии Хрущева в Америку. Написал ее, кажется, Аджубей. Я
ничего о нем не знаю, кроме какой-то частушки, которую напевает мимо
проходящая бабушка, взглянув на книгу. Сейчас частушки не помню, но
рифма была Аджубей - еврей. Я в детстве никогда не слышал слова "жид",
отчего-то им совершенно не пользовались в нашем полном еще коммуналок
районе. А слово "еврей" я считал нарицательным, потому что еврейками
оказывались те, о ком бабушка говорила осуждающе: медсестра, кассирша в
булочной, уборщица в детской поликлинике, когда не открывает нам дверь
со двора, и нам приходится тратить пяток минут на обход дома. В
остальное время они с бабушкой подруги. Мужчин евреев не помню вовсе,
все как-то хохлы и татары, и до сих пор еврейский вопрос остается для
меня чем-то прикольным, игрой. Шла жизнь, на меня иногда обижались,
всегда прощали, и, возможно, я еще научусь относиться к этому серьезно.
Но без евреев в детстве многое потеряно безвозвратно: люди ведь охотно
покидали лучшую в мире страну, а я об этом понятия не имел. А как бы
сильно это на меня повлияло! Так нет, для объяснения половых вопросов я
друзей нашел, а вот для политических - нет. Зато считал себя до фига
умным, потому что прочел Ефремова. И продолжал читать всякую ерунду,
вместо того, чтобы ходить в кружки, или хотя бы в толковые кампании, и
узнать об этой жизни хоть что-то, что добавило бы мне инакомыслия. Но
мне вот нравилось учить самому, я нес в массы вкус майонеза, за которым
еще и очередей-то не было, зачитывал хоть немного пошленькие места из
"Всемирки", особенно народ любил Рабле, и даже объяснял товарищам, что
такое коммунизм. Товарищи не верили. Они были умнее меня. Они приносили
порнографические карты и сигареты "Тройка", резиновых индейцев и фантики
от жевачки. Они боролись с коммунизмом. А я нет. Я стал смотреть
телевизор, отчасти это было связано с тем, что отец разрешал мне
убраться за гардероб на кушетку на полчаса позже. Программа "Время".
Зия-уль-Хак, враг советского народа. Джимми Картер. Редкая гадина. В
Штатах десятимиллионная армия безработных. Папа, почему они не сделают
революцию? Они обмануты. Там у власти не царь, а буржуазия, коммунисты в
тюрьме, кроме Дина Рида, который успел сбежать, и не все так просто.
Отец не был членом партии, я уж не знаю почему. То, что ему было вполне
наплевать на партийные цели - это само собой, но ведь были и цели
личные. Из-за своей беспартийности он не смог поехать в командировку на
Кубу. Возможно, он даже стал кандидатом... Я не знаю, да и какая теперь
разница, отец погиб там, в СССР. Я не помню в своей семье ни одного
антипартийного высказывания, ну не считая, конечно, анекдотов и
разговоров во время пьяных перекуров на кухне. Кстати, врезалось прочно:
Толстой вроде бы писал Бунину: "Дурак, что ты там мучаешься, приезжай,
тут все типа в кайф для писателей!" Тогда не удивило - конечно тут в
кайф, тут и всем в кайф. Но писателям вроде как особенно - машина, дача,
домработница, курорт. Да и работать не надо, книжки пиши и харэ... Но
хрен с ними. Я помню только один раз, когда отца сильно расстроили мои
политические убеждения: я сделал вывод, который и по сей день кажется
мне логически безупречным, и поделился им: "А все-таки как хорошо, что
декабристов перестреляли!". Отец оторвался от книги. "Что хорошо? Что
людей расстреляли из пушек, спустили под лед, повесили, отправили на
каторгу?" "Да. Иначе бы мы сейчас жили как в Америке." Отец погрустнел
тогда. Попробовал объяснить мне, что так думать - нехорошо. Я не понял.
Он спросил, не стоит ли нам тогда отмечать расстрел на Сенатской как
государственный праздник? Я остался при своем мнении. Я тогда уже пару
раз обыграл отца в шахматы, и решил иметь свое мнение. Что же делать,
если мне видны вещи, недоступные взору окружающих? Примерно тогда я и
создал миф о собственной исключительности, с которым не расстался и по
сей день, и не собираюсь расставаться, потому что какого хрена? Хотя в
шахматы лучше играть не стал, да и поддаваться мне давно некому.
Но черт с ним, с мифом, продолжим о моей борьбе. Разгар застоя, все
ходили толстые, ляжкастые, "кушай финскую колбаску, когда вырастешь,
такой уже не будет". Может, ее теперь и правда такой нет - я не знаю, я
не хотел ее есть тогда. Шестидесятые годы остались так далеко позади,
что я в них не верил. Не то чтобы не знал - не верил. А раз не верил, то
и не брал в расчет. В книге Аджубея наш вождь...Кстати, в раннем совсем
детстве я скакал на тахте, глядя на родное лицо в телевизоре и спросил:
"Мама, а Брежнев кто?" " Ну... Вождь, сынок." Я тогда ничего не знал про
индейцев, а вот про вождя знал, это Ленин. "У нас два вождя, мама?" "Да.
Ленин самый большой. Брежнев тоже очень большой." Но при чем здесь
Брежнев... Хрущев поехал в США. В гости к врагам. Это как? Да они бы его
пристрелили сразу, просто самолет бы сбили! А фотографии? Больше всего в
этой книге меня удивляли фотографии. Я не знал тогда Жириновского, и
снимок Хрущева, швыряющегося в журналистов кукурузой меня глубоко
травмировал. Если бы он в них стрелял из пулемета, я бы это принял, но -
кукурузой?.. Еще больше мучила другая подпись: Н.С. беседует с
американским рабочим, бывшим жителем Белоруссии: "А вы не узнали бы
теперь Минск, какой он стал красивый!" Что-то в этом роде. Откуда этот
американский рабочий - бывший житель Белоруссии? Отчего он работает?
Если сбежал на пароходе из Севастополя, то должен быть куда старше, и не
работать, а эксплуатировать! Чушь. А в ящике стола, среди документов и
старых записных книжек вдруг находится вырезка со странным гимном, там
Сталин вместо Ленина, непривычные слова. Ну это ладно, там что-то было,
и что Мавзолей не общежитие я слышал, и у бабушки хранится обалденно
красивая скатерть, сделанная из знамени с портретом этого грузина, а в
скатерть завернуто незарегистрированное ружье, тайная гордость семьи,
тоже с тех мутных времен. Там что-то не так было, бандиты-бериевцы, или
бандеровцы, или это одно и то же, но про это почти нет в книгах. А про
шестидесятые есть. Но этого не может быть, и я это вычеркиваю из картины
мира как не вписывающееся никуда и никак.
Открытки, открытки. Со всеми праздниками поздравляют нас открытками.
Постепенно количество "аврор" на открытках растет, они все с тремя
трубами, пушкой и прожектором. Нехилый праздник - 50 лет Октябрю! Я
люблю праздники и уже знаю, что должен бы дожить до 100-летия. Ох и
праздник же нам закатят! Возможно, объявят коммунизм. В телевизоре
появляются потихоньку Хрюша и Леонтьева, не помню когда кто. Творятся
вещи еще более важные с точки зрения моей борьбы: дядя Саша приобретает
магнитолу "ВЭФ", близится Олимпиада-80. Теперь я должен бы прозреть,
потому что едва ли не первое, что делают дядя и отец - ловят "вражьи
голоса", это ж любимая игра советского народа, я уже знаю. То есть нет,
сперва они балуются с магнитофоном, он кассетный, это что-то новенькое.
Не так давно перебирал старые кассеты (перед тем как выбросить), и на
одной МК-60 услышал тишину. Потом тихое позвякивание и крик дяди Саши:
"Мать, ну просил же! Я кассету стираю!" Я вспомнил: дядя Саша решил
иметь чистую кассету в доме, для чего и записывал на нее тишину через
микрофон - другого способа очистки он просто не нашел в инструкции.
Советская тишина, сытая и уютная, я даже решил было сохранить кассету,
но потом... Тело да будет предано земле. А вот вражьи голоса он никогда
не записывал, а жаль: такую чушь они несли! Нельзя было поверить ни
одному слову, тем более, что голоса были на редкость мерзостными. В
общем, мне это развлечение понравилось, но умеренно. Да и утомительно
это - все время настройку крутить, от глушилок бегать. Мало ли что они
наплетут про афганистаны пакистанские, про как москвичи за неимением
зрелищ собираются толпами вокруг снегоуборочных машин да про этого
академика-приколиста.
Так заканчивается первая часть короткой повести о моей борьбе. Первый
пирожок - всплакнувшим о счастливом детстве.

 

 
DeadJournal №5: СЕРВИЗ ИЗ НЕЙЗИЛЬГЕРА.
 

 

DeadJournal №: 1 2 3 4

Да-да, именно вот так, «сер-виз-из-ней-зиль-ге-ра». Именно такую открытку я получил от девушки, чье имя позабыл, ближе к середине декабря. Знаете, были вот такие милые открытки, нарисовано что-то, а чтобы понять, что именно - сзади приписано: «Сервиз из Нейзильгера».

Боец первого года срочной службы, каковым я тогда являлся, здорово озадачился. Что бы это значило? Он прокрутил открытку в руке несколько раз, вызывая нездоровый интерес полузамерзших однополчан и, наконец, прочел приаттаченный текст. Я его тоже позабыл, но вы сами наверное помните, или кто-нибудь вам конечно может напомнить, этакая лабуда про солнечный день декабря… лалала… пусть снежинки пушистого снега… поцелуют тебя за меня, примерно так. Еще что-то вроде «целую-жду» и подпись. Почерк пэтэушницы. Мажется местами тридцатипятикопеечная авторучка. Ну, в общем, все путем.

Запустивши открытку по кругу (а сидели мы в курилке возле казармы, куда эти сволочи нас в такой мороз отчего-то не пускали, точно не помню - отчего), я закурил и уже всерьез предался размышлениям. Была тут какая-то мрачная символика: «Сервиз из Нейзильгера». Это звучит как-то по-тевтонски, как-то готически даже, ну короче мрачно и важно.

На снежинки мне, допустим, наплевать. Снежинки могут поцеловать меня в зад, что периодически и делают, благо гарнизонный сортир у нас изумительно продувается снизу, как хорошая печка. Девушка, которая явно не собиралась дальше со мной переписываться, меня тоже не смущала: во-первых, она моей девушкой была приблизительно неделю, случайно, во-вторых, пишет всякую чушь, про собаку свою больную на голову, в-третьих, мне вообще не охота писать писем, и я рад, что можно не отвечать. Сама по себе открытка - предмет вполне безобидный, хотя и бесполезный. Вот письма, которые получили мои приятели, успокоятся в том самом сортире, принеся максимум пользы, а жесткую открытку остается только изорвать, потому что спичек почти не осталось. И руки замерзли, не хочется из карманов доставать.

Открытка тем временем, пройдя положенный круг, вернулась ко мне на колено, откуда ее тут же сдуло ветром. Она воткнулась уголком в снег, и мне было чрезвычайно удобно рассматривать «Сервиз из Нейзильгера». Что-то вроде темного хрусталя, что ли… Кувшин, стаканы. Выпить бы, холодно. Какого рожна надо поздравлять с Новым Годом сервизом из хренпойми? То есть я понимаю: завалялась дома открытка, где-то вместо сдачи сунули, вот теперь нашла куда ее применить, молодец. Но все это только путь, девушка всего лишь орудие, она исполнила свою мрачную миссию и свободна, а я вот сижу с этими дураками, расспрашивающими меня про московских телок, и пялюсь на «Сервиз из Нейзильгера». В чем тайный смысл происходящего?

Пытаюсь перебирать варианты, что довольно трудно совмещать с мелкой дрожью. Значит, все хорошее отбрасываю сразу - что тут хорошего с таким сервизом? Это немцу хорошо, а мне кранты. Каким же образом? Так-так. По пунктам.

Заболею и умру. Если просто заболею, так это вовсе не мрачно, это и не плохо бы. Значит, всерьез помру. Ну что ж, вполне возможно, третий месяц мокрые и на холоде, в казарме на нашем этаже не топят, окно в умывальнике выбито, шинелей на ночь не дают. Голова лысая, менингит веселый парень, до столовой километр пешком в одних ПШ, сапоги текут, кругом все гниют и прочая и прочая. Но, честно говоря, верится с трудом, еще все таджики живы, как ни странно.

Просто убьют. Да вроде бы и некому - сержанты у нас в учебке уставняки, а остальные до того за день ухайдокиваются, что ночью эксцессов нет. То есть вообще никаких, наблюдал дневальным: тишина кладбищенская, даже не бормочет никто ничего. Иногда только кто-то вдруг сядет в койке выпучив глаза: «Ой бля!!», оглядится, поймет, что не приснилось, и упадет: «Ой бля...» И все. Замполит с фонариком проверяет наличие состава. Идиот.

Несчастный случай. Это хоть на что-то похоже, все-таки машины с полковыми дедами за рулем, мокрые лестницы, оружие вот даже. Возможно, сервиз прислан мне в предзнаменование трагедии, которая произойдет, когда я в этой псевдобане наступлю на псевдомыло? Какой был бы несчастный пиздец… Лучше бы мне Кузнечик в затылок очередью задербанил при попытке подогнать ремешок автомата, все не так обидно.

Ну вот, так или иначе, я определился: надо поберечься от фатальных неожиданностей. Но следующая печальная мысль одолевает меня сквозь дремоту замерзающего: как же от неожиданностей можно уберечься? Это, вроде бы, против всяких правил, неожиданность она и есть неожиданность.

От этого меня разбирает зло - ну что за фигню мне прислала эта дура! Ну пусть бы лежала у нее под жопой, где никому никаких неприятностей причинить не может, ну зачем эту дрянь слать мне! Мало мне тут развлечений? Куда уж больше - каждый день снег гребем, а он все сыплется, и каким-то образом, зараза, мокрый, хотя холодно жутко. Хоть понимает эта тварь что натворила? Конечно нет. Но если не знаешь, что делаешь, на фига делать? Да ну тебя к чертям.

Ты тупая, пухлая, ни к чему в жизни не стремящаяся дура. Да, тупая дура. Это не ошибка, это так и есть. Ты ничего толком не умеешь, зато очень много хочешь, причем, сволочь, все это получаешь непонятно за что и почему. А потом, в благодарность, ты шлешь практически незнакомому человеку, не сделавшему тебе никакого зла, всякую дрянь, вместо того, чтобы ее выбросить. Да ты еще и жадная гадина! И главное, теперь вот… сколько сейчас времени? у кого часы есть? ага… - теперь вот сидишь с кем-нибудь в подъезде, сволочь, на коленках, а я вот думай: какой гадости мне ждать от твоего сервиза!

Я что - ненормальный? Чхал я на твой сервиз и подъезд.

Я решительно нагибаюсь, выдергиваю из снега совершенно занесенный уже «Сервиз из Нейзильгера» и с трудом рву его пополам. Пальцы ноют. Хорошо, что отсырел немного, так легче. А спичкой его теперь не взять. Пробую порвать еще раз, сложив половинки, но получается косо, кое-как. Сервиз еще жив.

- Ты чего? - это Вовка-Морковка. - Красивая открытка.

Вовка из Новгорода, у него на морозе быстро краснеет нос.

- Пэ-рэ-живает… - бухтит Керим. Долговязый, в короткой шинели, с маленькой головой, похож на страуса в тайге, но вполне реален.

А «Сервиз из Нейзильгера» нереален. Что-то призрачное, вроде как все эти письма из несуществующего дома, но недоброе, зловещее. Пихаю сервиз в карман, так бросить нельзя, он оклемается и отомстит, надо уничтожить. Зовут в роту. Можно.

Поднимаемся на третий этаж, топаем, хлопаем, трем. На входе послушно машем рукой обалдевшему от стояния на вытяжку дневальному, не до споров. Снимаем шинели, я перекладываю сервиз в карман ПШ. Разбредаемся.

Ну что с ним делать? Иду в умывальник, там темнеет выбитое окно. Холодно, жутко холодно, рву. И бросаю вниз, уперевшись рукой в обледеневшее железо карниза. Холод может причинять удивительную по тембру боль, надо просто дойти до кондиции и вот так прижать руку ко льду на стылой полоске железа. Это хорошо, это жертва. Теперь все будет хорошо, теперь все будет как вчера.

У тебя, сучка, ничего не вышло.

Вскоре ужин. Холодный воздух обжигает легкие, со всех сторон мерный топот, ПШ топорщится на морозе, а впереди горит звезда. Это лампа перед входом в столовую, где нас кормят хлебом, маслом, картошкой, рыбой и чаем. Подбегая я думаю, что никогда эту звезду не забуду. Наверное, потому и помню.

Я не смог бы теперь это съесть. Такая гадость.

А открыток с «Сервизом из Нейзильгера» больше не печатают. Интересно, что они используют вместо.

 

 

Высказаться?

© Игорь Пронин
HTML-верстка - программой Text2HTML