Елена Нестерина

Дашино счастье

В лесной стороне, по русской земле текла река, весной разливалась, затопляла берега. Над рекой стояло село, жил в нём богатый барин, жили сельчане - и зажиточные, и победнее. Совсем бедные к барину в работники нанимались, тем, вроде, от нужды спасались. И из окрестных деревень приходили, у барина работу просили - барин их брал, да той работой три шкуры драл. Народ кряхтел, пыхтел, но уходить не хотел - куда деваться, не по свету побираться?..

От той же нужды гнула спину на барина одна скотница, прилежная работница. Звали её Дашей, и не было в округе девушки добрее и краше. Родом Даша была из семьи бедной, из деревни лесной и дальней, нравом тихая и душой кроткая.

Как-то раз под праздник позвали Дашу подруги в овине гадать. Спросилась Даша у своей матушки, покрыла платок и вышла из дому.

Что за шорох в осеннем небе, почему свет среди бела дня темнеет? Бежит Даша через поле к селу, спешит. А со всех сторон словно тревогой на неё веет, а откуда, что - непонятно. Подняла Даша вверх голову - небо, что мелкое решето: летит в нём плотная стая тёмных птиц, молча летит, низко - в полевой тишине слышен только шелест крыльев. Жуткий страх охватил Дашу, думается ей, что не к добру всё это. Кинулась она бежать под тонко свистящими крыльями - да только в какую сторону? И ветер затих, одно и есть в воздухе движение, что птицы своими крыльями намахали. Обогнала стая Дашу и скрылась за тёмным лесом.

А в селе узнали парни, что девушки гадать собираются. И решили они к тому овину пробраться, подшутить, напугать, а может, и чью сердечную тайну подслушать.

Девушки же крепко заперлись в овине, где ещё вчера в самый тёмный уголок поставили для батюшки овинного домового полную чашку вина, сверху калач положили и красным платком накрыли. Притихли у дальней стенки, а одна из них встала у окошка, что на сырой глубокий овраг смотрело, поклонилась и зашептала: "Батюшка овинный домовой, подарки прими, да мне, Наталье, правду открой - ходить ли в девицах, или быть в этот год замужней женой?" Зажмурила глаза и просунула руку в окошко. А остальные девушки ждали - что там станется? Как домовой о будущем ответит? И если никто протянутой в окошко руки не тронет, звук, голос какой заветный не послышится - так и сидеть этот год девушке при родителях, ничего в её судьбе не изменится. Холодное и скользкое тронет - за бедного идти, а теплом обдаст, жаром обожжёт, мягким коснётся - богатая и счастливая будет жизнь.

…Постояла Наталья, послушала. Вытащила руку из оконца - и скорее всем рассказывать, что тёплым ветерком, как дыханием, её обвеяло. Светится счастливой надеждой лицо её в тёмном овине, а за Натальей уж к окошку пошла другая девушка, третья, всё те же они слова шептали.

А парни по-разбойничьи вдоль овина пробирались. Да заперто всё кругом, ни слова не расслышать. Только один из них, Данилка, догадался - в овраг спустился и окошко раскрытое увидел. Позвал он друзей, показал им окошко. И решили парни такую шутку сыграть: чтоб испугались девушки и скорее из овина вышли, бросить им что-нибудь в окошко. Хотели поймать лягушку - да темнеть уж стало, ничего в овраге не видно. Нарвал Данилка пучок жгучей болотной крапивы, связал его покрепче и швырнул в протянутую из окошка руку.

- Эх, - засмеялись парни, - как бы узнать, в кого попал!

Да только не долетел пучок до окошка.

Кинул Данилка в другой раз, а в это время Даша заветные слова проговорила, затаила дыхание и руку в окошко просунула. Обожгло её тут мокрым пучком, крапивой болотной. Отдёрнула Даша руку, отшатнулась от окна, подбежала к подругам.

- Неужели и меня в этот год замуж возьмут? - проговорила. - А бедности я не боюсь.

Вот последняя девушка руку в окно выставила - замахнулся крапивой Данилка, да очень сильно, скользнул по овражному топкому дну и на ногах не удержался. Пока поднимали его друзья, девушки тихо-тихо из овина и вышли. Ушли, назад не оглядываясь, по домам заспешили - поскорее спать лечь и про свою судьбу вещий сон увидеть.

И Даша спешила, только поутру весь сон и забыла.

Весёлый Данилка тоже у барина служил, на дрожках и в карете его возил. В город, по имению - куда барин прикажет.

А возле Даши он чаще других появлялся, грустно в глаза ей смотрел и вздыхал печально. Не по себе бывало Даше, что кто-то себя изводит и по ней скучает. Жалела она Данилку, заговаривала с ним.

- От того я и страдаю, - отвечал он, - от того и печальный, что не хватает мне твоего расположения. Мы с тобой вместе можем быть счастливы, Даша. Ты только бывай со мной почаще, и от этого очень весело мне будет.

Так всё приветливей становилась с ним Даша, чтоб Данилка не страдал, не печалился, веселила его, тем самым уж других парней надежды лишая.

Люди и стали думать, что они с Данилкой жених и невеста, что дело к свадьбе идёт. И Даша сама в это поверила, сердцем замирая, ждала, что вот-вот Данилка скажет, что любит её, к родителям сватов зашлёт. Так незаметно привыкла Даша к Данилке, что и полюбила его всей душой - такого, какой он есть, на язык и веселье бойкого, в делах упрямого.

Только Данилка со сватами не спешил, хоть счастливый, что именно ему такая девушка досталась, да гордый средь людей ходил. Так и уговорил Дашу, которая уж и души в нём не чаяла, с ним вместе жить, радоваться и горя не знать, да ни о чём и не думать больше.

Знала Даша, что горе жить не венчанной, что если идёт по своей воле девушка в такую семью - не семью, все беды и лихоманки к ней привязываются, всё нечистое вокруг вертится и под ноги лезет. Не охраняет Бог такое сожительство. Знать-то Даша знала, да только против Данилкиных слов сказать не могла. Смеялся он и слушать ничего не хотел.

Так и жила Даша - не красная девица, не честная молодица. О себе сильно не горевала, всё о Данилке пеклась, что свет в окошке он для неё был. Надеялась только, что Данилка в скором времени, пожив с ней, порадуясь, в честные жёны её возьмёт. Покажет Данилка, что она одна, а не какая другая ему нужна, что её он навсегда выбрал и перед людьми это признал, о ней одной ему любо заботиться, что только Даша ему дорога и в горе, и в радости.

Жалели Дашу люди, но помочь ничем не могли, и то хорошо, что позором её и насмешками не обижали. А подруги, с которыми она давним вечером в овине гадала, уж и на свадьбы её гулять звали. Нашлись, стало быть, такие, кому и они больше собственной вольной воли нужны оказались.

Красивая и нарядная, приходила Даша на свадьбы, среди прочих гостей веселилась. И никому своей обиды не показывала, не позволяла людям судить про то, как она в жизни ошиблась. Но домой прибегала - горько плакала над своей судьбой. Если Данилка это видел, гневался, говорил, что не нужна ему такая радость со слезами, а значит, нет ему больше нужды жить с Дашей вместе. Пугалась тогда Даша, обнимала Данилку, умоляла не бросать её.

Так и прожили они долгую снежную зиму. Тёмными вечерами дожидалась своего любимого Даша в худой избёнке на барском дворе, каждый стук, каждый звон с улицы выслушивала, в морозы встречать на порог выскакивала.

А Данилка с барином разъезжал, во всех его весельях завсегда бывал, но Даше про то даже спрашивать запрещал. Ласково относился к ней Данилка, да только не желал, видно, себя ею связывать. Или судьбу перехитрить хотел, или надеялся, что его женой другая будет, какая - неизвестно, да только другая. А может, и не любил Дашу просто. Про то кто ж, кроме самого Данилки знает?..

Маялась Даша, и верно - не было у них счастья, шёл во всём разлад. Чем же плоха она для Данилки - всё думала Даша и горевала.

- Или сглазил тебя кто, - печалилась за Дашу родная матушка, - а может, лихо какое, когда ты в гладь речную гляделась, с лица твоего воды хлебнуло, покоя и счастья лишило? Не упрямься, сходи к колдуше, она всеми бедами ведает, может, и тебе что присоветует.

Пришла весна. Стаял снег с тропинок, подсохли они, первой травкой покрылись. Взяла Даша золотые серёжки, что Данилка ей подарил, и отправилась по узкой тропочке в лесную чащу, где одна - одинёшенька жила древняя старуша-колдуша. К людям уж, почитай, век не являлась, когда надо, они сами к ней приходили.

Протянула ей Даша золотые серёжки и попросила:

- Возьми, старуша-колдуша, мои серёжки, проси ещё, что хочешь, только скажи, отчего меня счастье обходит, как мне от несчастья избавиться?

Взяла старуша-колдуша серёжки и спрятала их среди своего добра. Сорвала с Дашиной косы длинный шёлковый волос, спалила в огне и сказала:

- Ходит человек мимо своего счастья и не видит его. Редко бывает, когда счастье при нём находится. Чаще там оно и есть, где никто не догадается. А в нашем лесном краю счастье часто в деревьях спрятано. Так уж издревле повелось, что защиты и правды больше искать негде.

Взяла она рогатую палочку, перевязала её от рожка к рожку свободно вторым шёлковым волосом из Дашиной косы, и пошла по лесу. А палочку рогатую перед собой держит, между деревьями ею поводит. И Даша не отстаёт, сзади идёт. Вышли к реке, пошли вдоль берега. Долго шли, и вдруг у липки, что на склоне над рекой росла, палочка вокруг себя два раза повернулась, рожками крутанула, волос между ними как струнка натянулся.

- Вот здесь твоё счастье, Даша, - сказала старушка-колдушка, - ну-ка, посмотри на него повнимательнее.

Пригляделась Даша к липке, оглянулась вокруг - узнала её. Вспомнила, что прошлым летом была эта липка зелёной и стройной. Хоть и небольшая, а цвела уже душистыми цветами. А сейчас и не узнать деревца. На других деревьях уж листики разворачиваются, а на липке еле-еле сухие почки видны. Кора на стволе треснула, посохла, красные муравьи так по нему и снуют, соки из дерева пьют. И земли береговой пласт отвалился, корни у липки обнажились и торчат, бедные, словно жалобно руки протягивают.

Посмотрела на это Даша, совсем горько ей стало. Бросилась она корни землёй присыпать, муравьёв с деревца смахивать.

- Коли возродится дерево, силы прежние к нему вернутся, так и ты счастье обретёшь, успокоишься. Засохнет, умрёт - и ты на этом свете долго не задержишься. Так уж вы с ним связаны. Хочешь, верь моим словам, хочешь - нет, а больше я тебе помочь ничем не могу. - привязала старуша-колдуша третий волос из Дашиной косы на веточку липы и пошла прочь.

И принялась с той поры Даша своё счастье обихаживать. И удобряла своё деревце, и поливала, каждый часок свободный на берегу сидела, даже песни своей липке пела. Много сил тратила, только всё даром. Вроде и растёт деревце, не умирает, да всё какое-то вялое и паршивое. И нет у него сил со своим недугом справиться. Словно как изнутри оно подломлено. Да и сама Даша так же - жизнь обидная совсем все силы душевные из неё вытравила.

Набралась однажды Даша смелости, не могла она больше неизвестностью мучиться, и спросила у Данилки:

- Ответь мне, Данилушка, солнце моё красное, когда ты поведёшь меня венчаться в Божий храм и перед всеми людьми назовёшь своею женой, чтоб уж и я среди всех честная и равная была? Неужели ты не видишь, сокол мой ясный, как неспокойно, как тягостно я живу? Да и любишь ли ты меня, Данилушка?

Нахмурился тут Данилка, не по нраву были ему такие разговоры.

- Разве плохо, моя Даша, я к тебе отношусь? - отвечал. - Разве можешь ты на что пожаловаться? А жениться на тебе…

Затаила Даша в надежде дыхание, как птица в силке, забилось её сердце.

- …не хочу и не могу я ни сейчас, ни потом. Ты должна об этом знать, Даша.

Удержала Даша горькие слёзы, сжала внутри себя рыдания и ушла на барский двор коров убирать.

- Зачем же я тогда тебе нужна, милый мой?! - хотелось кричать ей Данилке, да только уехал он, красиво подбоченясь, с барином в поля на дрожках. Так и остался крик в Даше, изнутри её терзать.

Сорвало тут Дашу с места, кинулась она бежать - по лугу, вдоль околицы, к реке. И, глаз не закрывая, бросилась с обрыва в воду, солнцем заходящим в червонное золото окрашенную.

Не будет она больше жить в несчастье, позоре и обиде, пусть скроет её темнота и холод, пусть примет другая жизнь, раз эта не задалась, а Бог простит! Сомкнулась над Дашей вода, на дно потянуло, а ноги водорослями переплелись, да так, что и не распутать. Ударилась она о донные камни, вверх её вытолкнуло, в прибрежную осоку - то река Дашу к себе прибрала, видно, не отпускала её жизнь с этого света. А ноги, что водоросли оплели, обратились русалочьим хвостом, плеснула им по воде Даша, нырнула поглубже и поплыла в водных глубинах среди речных жителей.

Так и стала она жить в реке, узнала каждый её изгиб, каждый омут и все излучины. Кусты прибрежные, что к самой воде гнулись, днём от людей её скрывали, камышовые заросли ночью приют давали. Слышала Даша, что звали её долго, по имени окликали, с баграми мёртвое тело в реке искали, горевала она о родимой семье, но ничего уж поделать не могла, таилась под корягами, по затонам, ряской подёрнутым, и никому не отзывалась.

А когда всходила ночью луна, качалась Даша в серебряном блеске воды, и слёзы катились из её русалочьих глаз. Ждала Даша, надеялась, что печалится о ней Данилка, что придёт он на берег реки и позовёт её.

- Если будет он меня звать, имя моё в тёмную воду кричать, - шептала Даша кувшинкам, - выйду я к нему, брошусь на шею и прощу его. Буду с ним жить, как он захочет. И ничего мне больше не нужно будет, не побоюсь ни людских оглядок, ни обид, лишь бы быть ему милой!

И довелось его увидеть Даше два раза. Шёл Данилка по берегу один-одинёшенек. А печальный ли он, весёлый, того Даша не разглядела.

В другой раз подплыла она к нему, у воды сидевшему, молча в рябь глядевшему, крикнуть хотела: "Здесь я, Данилка! Милый мой, позови только, и выйду к тебе!" Да про свой русалочий хвост вспомнила, нырнула в глубокий омут. Ушёл Данилка, и больше у реки не показывался. Болью и обидой в Дашином сердце он оставался, куда же от этого денешься?…

Приплывала Даша к тому берегу, где липка её счастья росла. Жухли на липке листики, сохли ветки. В жаркие дни плескала Даша на него водой, хвостом по волне била, горстями воду черпала.

Пас стадо на берегу реки маленький пастушок Вася. Братцем родным он был Дашиным. Углядел Вася тонкое деревце, захотел из него себе хлыстик сделать. Наклонился он, чтобы срезать ствол, и взмолилась тут Даша из воды:

- Васенька, братец, погоди, не губи деревце!

Остановился Вася - голос родной сестрицы ему из реки послышался. Испугался он, убежал подальше, да с тех пор и пошёл слух по всему краю, что в их реке русалка живёт. Безлунными ночами ходили девушки песнями из воды её выманивать, дети ковриги ей под берег клали. Да только никому Даша на глаза не показывалась, с сетями шалила, рыб вытаскивала, а в какие, наоборот, целые стаи нагоняла. На мелководье рано утром, когда тёплый розовый пар стоит над водой, густой, как кисель, хоть ножом его режь, хохотала и плескалась, вечером выпью кричала, летние хороводы разгоняла.

А в праздник Ивана Купалы, когда девушки, загадав желания, венки свои в воду покидали, себя не помня, по реке металась, чтоб ни один венок ко дну не пошёл, чтобы в жизни всем повезло. И тот венок, из васильков и ромашек, что незнакомая девушка на Данилку загадала (все тайны теперь Даше-русалке ведомы были), тоже придержала на плаву, пусть уж не тонет.

И долго смотрела, как парни и девушки через костры прыгают. Пламя в серых глазах её играло, в масляной воде отражалось. Ни о чём Даша теперь не думала, ни на что не загадывала, ни о чём не печалилась. Покой ей дала русалочья жизнь.

Подходило лето к концу, вода в реке остыла, холодные утренники в низины стали спускаться. Задули осенние ветры, погнали по обмелевшей за лето реке дрожащую рябь и жёлтые листья. Ни под корягами нет от ветров спасения, ни в сухих камышах. Уж подросли уточки, что всё лето в прибрежных зарослях хоронились, летать научились, чтобы вот-вот в тёплый край отправиться. И рыбы в речной глубине холодными косяками сновали, жира к зиме добирали.

Била Даша руками по стылой воде, заплывала против течения к самому речному истоку, что в самом глухом и тёмном месте леса среди больших муравлёных камней от людских глаз запрятано. Садилась на мягкий мох, расплетала косы и длинными волосами оборачивалась. Да только сильно ли так согреешься? Птички с веток слетали, крыльями её обнимали, зайчик серый на коленях у Даши сидел, мягкой шкуркой её грел.

А вскоре и заморозки ночные пришли, стала береговая трава белой, хрусткой до звона, а вода речная по мелким местам тонким ледком уже прихватывалась. Пристывала Даша нежными руками, своим рыбьим хвостом к мёрзлым корням и корягам, ранилась до крови, лёд ломая, об острые края. Сковывало Дашу холодным сном, а из реки не выйдешь, нигде не спрячешься, только и оставалось, что из ледяной воды руки к осеннему солнышку протягивать, в усталых его лучах греться.

Успокоились поля, на зимний сон тихо улеглась земля, лес листья сбросил, сквозь голые ветки открылась ясная неба просинь.

Ранним утром, едва только неспешное солнышко появилось, конским топотом и собачьим лаем лесная опушка огласилась. Далеко слышно в примороженном просторе, бьётся эхо о холодные деревья, далеко разлетается.

Рожки трубят, колотушки гремят. Приехала знатная охота зверьё погонять. Через речку вброд перебрались и по полю в дальний лес умчались.

И видит из реки Даша - ещё один всадник на опушку выезжает, не иначе как ускакавшую охоту догоняет. Только брода-то речного он не ведает, или вплавь коня послать хочет - но мчится он прямиком на бережок, где Дашина липка растёт. Кинулась Даша сквозь холодную речную волну, вмиг доплыла до того берега и, забыв про страх, закричала что есть силы:

- Стой, остановись, охотник! Повороти коня, не губи деревце!

Услышал охотник, остановил коня, да только уж поздно - выбили конские копыта комья мёрзлой земли из-под дерева, подломили тонкий стволик у самых корней.

Горько заплакала Даша, а молодой охотник спрыгнул с коня и к ней подбежал.

- Что ж ты так убиваешься, краса ненаглядная, неужели я какую беду тебе причинил?

Запричитала Даша сквозь слёзы:

- Росло, молодой охотник, на этом берегу деревце, счастье моё в нём было запрятано. Слабое деревце, а всё же росло. Да налетел ты своим конём, сломил дерево под самый корень - и теперь уж вовек не видать мне счастья!

Бросился охотник к упавшему деревцу, снял с себя пояс золотом шитый и обвязал ствол туго-натуго на месте слома.

И, видно, так сильно хотел он вернуть Даше радость её, что вдруг выпрямилось корявое деревце, налились на нём почки, развернулись листочки, и вот уже в осеннем воздухе июльским ароматом дохнуло - липка Дашина душистыми цветами зацвела.

Засияла Даша радостью, хоть и глазам своим поверить не смела.

А молодой охотник от Даши взгляда отвести не мог. Чудесной была липа, цветущая среди осени, но девушка в реке ещё чудесней была. Не встречал охотник никого красивее, всего на свете показалась она ему дороже, отца с матерью милее.

- Или колдун ты и волшебник, добрый человек, - проговорила Даша, а сама всё от цветущего дерева глаз не отрывала.

- Не волшебник я, душа-девица, а царский охотник. Приехал я в ваши края со всею свитой царя-батюшку охотой развлечь, а, оказалось, счастье своё нашёл! Как звать тебя?

Поглядела на него Даша, да и понять не смогла, куда ей милее смотреть - на деревце чудесное или на царского охотника.

- Дашей звали, - проговорила и почуяла, что не в силах от лица его прекрасного глаз отвести, не в силах речи ласковой наслушаться.

И сказал молодой охотник:

- Выходи ко мне из воды, Дашенька, увезу я тебя в далёкий край, и будем мы с тобой век неразлучны!

Да такой любовью сердечной лицо его светилось, что потянулась к нему Даша, шагнуть навстречу хотела, и уж руки охотнику радостно протянула. Но только хвост-то её идти не даёт, плещется в водной толще, по дну метёт.

- Нет, не могу я! - горестно Даша закричала, закрылась стыдливо русалочьими мокрыми волосами и в камыши отступила.

Бросился в воду молодой охотник, подхватил Дашу на руки, сел на коня и поскакал прямо в село.

На полпути его охота догнала, вместе с ним к селу направилась.

А царский охотник с Дашей подъехал прямо к Божьему храму, слез с коня и Дашу на руках в храм внёс.

Прознал народ, что молодой царский охотник с русалкой в храме венчаться будет, стар и млад на такое чудо смотреть заспешил. Толпятся люди, норовят поближе пробраться, рыбий русалкин хвост разглядеть.

А охотник напротив батюшки так и стоял, свою невесту на руках держал. Как произнёс батюшка венчальные слова, жениха с невестой вокруг аналоя обвёл, окропил их святой водой - тут свеча у Даши в руке ярко вспыхнула и вмиг растаяла. Выскользнула Даша из объятий молодого охотника, ударилась о землю и на ноги встала, словно и не была никогда речной русалкой. Стоит, улыбается, серебристое платье со шлейфом на неё так и сияет.

Признал народ в преображённой красавице пропавшую бедную Дашу, и не было конца радости.

Вышел навстречу молодым сам царь в окружении свиты, благословил Дашу и своего охотника, народ на площади царскими подарками одарил. До вечера продолжался праздник.

Посадил царский охотник свою молодую жену на коня, и умчался с ней в далёкий край.

А та липка над рекой, что Дашино счастье в себе берегла и молодого охотника счастливым сделала, до сих пор, красивая и стройная, в родном Дашином краю растёт. Видно, так где-то Даша с охотником и сейчас живут - в счастье, любви и согласии.